Конечно, мифотворчество, балансирование на тонкой грани между пошлостью лжи и опусканием деталей. Так и памяти человеческой свойственно приукрашивать прошлое и строить замки-реконструкции из напрочь позабытых событий. Здесь я не буду первопроходцем. Да, второй будет Лидия…

Облака в вышине таяли, остатки их сносило в сторону. Виктор подумал, что надо бы Потапычу проставиться, с него началось, с его слов: "Дерьмовую ты книжку написал".

Похолодало.

Виктор еще посидел, остро чувствуя в налетающем ветерке движение времени, затем вернулся в дом, собрал листы повести, накрыл титульным, на котором ручкой написал: "Дмитрий, это повесть о твоем прадеде", и уложил все в грязноватую картонную папку. Дальше оделся, нахлобучил шляпу-пирожок.

Мимо почти полегшего Дружковского сарая, повернув от магазина, знакомым маршрутом он дошел до кирпичных столбиков Елохинского дома, ощущая, как сквозь трепет ситцевых занавесок на него смотрит вся улица.

В сенях была разбросана детская обувь, стояло ведро с грязной водой, свет из узкого окна плыл по стеклянным банкам на полках. Зацепившись ремнем за крючок вешалки висели тяжелые, промасленные ватные штаны, будто съемная нижняя половина тела.

В дверях Виктора едва не сшибли.

Мальчик лет шести, большеголовый, босой, светленький, видимо, в мать, каким-то героическим матросом, поскольку был в тельняшке до колен, кинулся ему в ноги.

— Здравствуйте, а вы к нам?

— К вам, — сказал Виктор, прижимая папку с повестью к груди.

— А вас как зовут?

Малолетний обитатель дома не давал ему пройти дальше, смотря требовательно и строго.

— Виктор Павлович.

— У вас водка есть? — нахмурился мальчик, схватив его за штанину.

— Нет, — сказал Виктор.

— И в карманах нет?

— Нет.

Желая снять всякие подозрения на счет алкогольной контрабанды, Виктор поднял папку над головой и обернулся вокруг себя.

— А вы к папе?

Ответить Виктору помешала девочка лет десяти, выглянувшая из дверного проема, ведущего вглубь дома.

— Петя, кто это?

Девочка была большеглазая, черненькая, коротко и неряшливо остриженная. В руках у нее белел кусок марли.

— Это Виктор Павлович, — представил Виктора Петя.

— А что ему надо? — спросила девочка.

— Кать, он не сказал.

— Извините, Катя, — вмешался Виктор, — но я к Дмитрию, вашему папе.

— Пить?

В голосе девочки прозвучало такое презрение к предполагаемому собутыльнику, что Виктор торопливо затряс головой.

— Нет, я по другому… я с другим…

— Он пьяный, — сказала девочка. — Он спит вообще-то.

— Но мне можно?

Катя посмотрела на Виктора и, видимо, оценив одежду и общий вид, слабо кивнула.

— Мама болеет, — сказала она, — так что вы тихо.

— А где Е… папа ваш? — Виктор понизил голос до шепота.

— Там, — показал пальцем Петя.

Как под конвоем Виктор прошествовал на кухню и нашел Елоху мирно похрапывающим на полу в окружении дров и осколков фарфоровой тарелки. К переносице у Елохи прилипло перышко. Задравшаяся пола пиджака открывала грязную, желтоватую кожу поясницы.

— Вот, — сказал Петя.

— Спасибо.

Виктор вдруг испытал жуткое чувство неловкости от того, что притащился сюда, гений недоделанный, со своей писаниной, а тут живут другими, совсем другими вещами. Тут, возможно, кричат и дерутся, и плачут от бессилия, и экономят из последних сил.

А он, видите ли, написал!

Захотелось выпить. Нет, захотелось повернуться, дойти до дома и тогда уже… Со свистом и до пузырей! Виктор стиснул зубы, выдохнул.

— Дима, Дима, проснись, — наклонившись, потряс он Елохина.

Тот бормотнул и повел плечом.

— Дима!

— Цтынь! — произнес Елохин, меняя позу и еще больше заползая в угол.

Хрустнул под сапогом осколок.

— Я тебе повесть…

Виктор потеряно посмотрел на папку. Ну вот. А чего, спрашивается, ждал? Любви и преклонений? Глупо!

— Виктор Павлович!

Он по-настоящему испугался, когда на него, едва шагнувшего из кухни в комнату, надвинулась белая, страшная фигура.

— Господи!

В полуобмороке он разглядел у фигуры колтун на голове и круги под глазами и распознал Димкину жену, кажется, Свету, Светлану.

— Вы за долгом? — спросила она отрывисто.

Глаза ее горели, под тонкой тканью ночнушки угадывалась небольшая, не стесненная бюстгальтером грудь. На нижней губе — островками — желтела какая-то корка. Девочка Катя выглядывала из-за матери.