Я конфузился и сердился въ душ на безцеремонность своего случайнаго гостя. Но онъ, видимо, былъ въ своей сфер въ роли придирающагося ко всмъ и распекающаго всхъ распорядителя. Въ его тон былъ задоръ кляузника, называющагося на скандалъ, готоваго напроситься на пощечину, чтобы имть возможность потомъ съ кмъ-нибудь судиться и кого-то засадить въ тюрьму. Люди, несшіе внки, между тмъ расположились въ вид двойныхъ шпалеръ и мой старикъ съ оживленіемъ воскликнулъ:

— Несутъ! несутъ! Въ металлическомъ гробу-съ!

Онъ быстро вытащилъ изъ задняго кармана сюртука большой, тщательно сложенный клтчатый платокъ, встряхнулъ и, разостлавъ его бережно на скамейк, всталъ на него, очевидно не желая изъ деликатности марать моей скамьи. Онъ проговорилъ мн:

— Вы позволите, государь мой? Видне будетъ!

Я не протестовалъ. Мн было все равно, что длаютъ эти праздные зваки, устраивавшіе спектакль изъ чужихъ похоронъ, что длаетъ этотъ озлобленный старикашка, сдлавшійся моимъ непрошеннымъ гостемъ. Моя тоска продолжала давить меня попрежнему. Въ воздух послышалось стройное пніе пвчихъ, длаясь все ясне и ясне; среди волнующейся толпы раздавались подчеркнуто озабоченные возгласы пристяжныхъ и лакеевъ изъ добровольцевъ всякихъ церемоній:

— Господа, посторонитесь! Мсто, мсто дайте!

Толпа, тснимая ими, колыхалась, шумя, какъ рой пчелъ.

Какія-то дамы изъ вчныхъ ассистентовъ при чужихъ колесницахъ неистово визжали:

— Ай! ай! задавили!

Этимъ нехитрымъ способомъ он, пугая окружающихъ, всегда достигали первыхъ мстъ и лучшихъ положеній на торжествахъ.

Все это была старая, знакомая исторія и даже лица казались знакомыми, имющими всегда наготов запасъ и любопытства, и восторговъ, и даже слезъ для всякихъ торжествъ, начиная съ встрчи персидскаго шаха и кончая проводами въ могилу голодавшаго всю жизнь и вчно ругаемаго знаменитаго писателя, удостоившагося въ награду за смерть торжественныхъ похоронъ.

Я сидлъ на скамь, не смотря, не слушая, раздраженный тмъ, что я случайно сдлался свидтелемъ этого похороннаго шутовства. До меня стали между тмъ долетать отрывочныя выкрикиванія ораторовъ:

— Кого мы хоронимъ? На чьей могил мы присутствуемъ?

И шипящія замчанія наклонявшагося ко мн Маремьянова.

— Первйшаго мерзавца! Крупнйшаго негодяя!

Мн было не по себ, и досадно, и смшно въ одно и то же время. Тмъ не мене, уйти, пробраться сквозь эту живую стну алчнаго до зрлищъ сброда было невозможно. Нужно было терпливо ждать конца…

— Законопатили-съ! — въ этомъ восклицаніи Маремьянова, заставившемъ меня вздрогнуть и очнуться отъ думъ, было торжество врага, видвшаго, какъ забросали могильною глиной его недруга, тогда какъ онъ самъ еще живъ и здоровъ.

Народъ уже расходился. Я тоже поднялся со скамьи.

— Подутъ-съ теперь поминать его — косточки вс перемоютъ въ наилучшемъ вид,- проговорилъ старикъ, ехидно скаля желтые зубы и сходя со скамейки, причемъ онъ снялъ съ нея свой платокъ, стряхнулъ его, сложилъ бережно въ трубочку и снова спряталъ въ задній карманъ сюртука. — Безъ этого ужъ не обойдется. Это всегда такъ, государь мой, водится. Любопытно бы послушать! Ну, да подожду, не завтра, такъ черезъ недльку и газеты другое запоютъ, тоже перемоютъ бока. Почитаемъ, почитаемъ, отчего же не почитать! Любопытно будетъ, какъ все понемногу да помаленьку выплывать на поверхность станетъ, эта грязьца-то, этотъ букетецъ-то изъ помойной ямы.

Его голосъ дрожалъ и прерывался, точно кто-то душилъ его.

— А вы его, должно-быть, отъ души ненавидли? — невольно спросилъ я разсказчика.

— Я-съ! Я-съ? — точно оторопвъ и почти захлебываясь, повторилъ старикъ, и даже румянецъ показался на его щекахъ. — Это я-то-съ?

Онъ нервно мотнулъ головой, причемъ его лицо передернулось гримасой, сильно потянулъ стоячій воротникъ рубашки, подпертый широкимъ галстукомъ, точно этотъ воротникъ теперь душилъ его, — и какъ-то особенно ршительно, почти съ отчаяніемъ сказалъ:

— Нтъ-съ, однимъ словомъ этого не выскажешь!

Казалось, въ эту минуту ему хотлось бы собрать вс ругательства міра въ одно слово и ткнуть этимъ словомъ прямо въ лицо своего врага, какъ сжатымъ кулакомъ.

Мы вышли изъ кладбищенскихъ воротъ и нсколько времени шли молча. Мой спутникъ видимо порывался нсколько разъ заговорить и тотчасъ же какъ-то безнадежно махалъ рукою. Нервное возбужденіе его дошло до послднихъ предловъ. Я понялъ, что онъ хочетъ «отвести душу» и ршился предложить ему позавтракать со мною въ ресторан. Мн было въ эту минуту все равно, куда зайти, съ кмъ зайти завтракать, мн только хотлось уже не быть одному, такъ какъ тоска, душившая меня съ утра въ этотъ весенній день, и теперь не только не уменьшалась, но росла все сильне и сильне и начинала серьезно пугать меня. Я высказалъ старику свое намреніе. Онъ обрадовался, схватилъ мою руку, сталъ ее жать.

— Я-съ вамъ тамъ, государь мой, все доложу досконально, — быстро и радостно заговорилъ онъ:- я-съ на площади готовъ бы этого негодяя ошельмовать. Я и шельмовалъ его въ газетахъ, знаете, въ разныхъ видахъ шельмовалъ. Вы, конечно, можетъ-быть, и не читаете этихъ газетъ, уличные листки-съ, а у меня и нумера хранятся. Брошюрку разъ про него выпустилъ даже, на послднія деньги-съ напечаталъ. Только разв его можно было пронять. Шкура мужицкая. Чихать онъ хотлъ на все…

Я нанялъ извозчика и прохалъ съ моимъ спутникомъ въ одинъ изъ ресторановъ, гд мы заняли отдльный кабинетъ. Я прислъ къ столу и закурилъ папиросу, заказавъ завтракъ. Маремьяновъ не слъ, а сталъ ходить по комнат, торопливо приглаживая волоса на вискахъ, поправляя галстукъ на ше, волнуясь и видимо не зная, съ чего начать разсказъ. Воспоминанія, казалось, подавляли его.