И она была права: для чего ей было утруждать свою персону, когда у «посажёнаго» можно было и спать, и сть, и пить вволю, когда можно было сидть, ничего не длая, и лущить подсолнечныя смечки съ утра до ночи, глазя въ окно на ярмарочныя сцены, тараторя съ сестрами и племянницами «посажёнаго». Чего лучше? Это ли не жизнь!

Но дебютъ Аглаи Ивановны не прошелъ безслдно. Ее увидалъ на сцен молодой помщикъ Александръ Петровичъ Дерюгинъ-Смирницкій и воспылалъ къ ней любовью. Любовью онъ проникался ко всмъ женщинамъ, которыя были выше его ростомъ, а выше его ростомъ были чуть не вс женщины, такъ какъ онъ по своей фигур скоре могъ быть причисленъ къ разряду карликовъ, чмъ къ разряду людей средняго роста. Дебелыя красавицы съ плавными движеніями, съ роскошными формами были его слабостью. Маленькій, юркій, трусливый и сладенькій, онъ мллъ передъ подобными женщинами, но мллъ молча, боязливо, не смя признаться въ любви. Вроятно, и романъ съ Аглаей Ивановной кончился бы этимъ млніемъ и не зашелъ бы дале, если бы Александръ Петровичъ не попалъ къ Щелкову однажды, въ то время, когда въ квартир, кром Аглаи Ивановны, не было никого. Она встртила гостя и величаво пригласила его приссть. Онъ молча принялъ предложеніе и замеръ въ умильномъ созерцаніи красотъ своей собесдницы. Вс он были такія выпуклыя, что невольно бросались въ глаза.

— А вы въ город или въ деревн живете? — спросила она его, погрызывая подсолнечныя смечки.

— Въ деревн-съ, — отвтилъ онъ.

— Въ деревн лучше, — замтила она. — Я, если бы у меня была деревня, все бы тамъ жила. Тутъ притомишься въ этихъ платьяхъ. А тамъ надла холодай и ходи себ или лежи въ жару.

Александръ Петровичъ не зналъ, что за одежду называетъ его собесдница «холодаемъ», но ему, вроятно, представлялась эта одежда чмъ-то въ род костюма Евы, и онъ сладко улыбнулся.

— Что-жъ, у васъ и могла бы быть-съ деревня, — началъ онъ, потупляя глаза, и не кончилъ.

— Да, вотъ если какой помщикъ сыщется, — отвтила она съ величественнымъ спокойствіемъ.

— Какъ не сыскаться! — захлебнувшимся отъ восторга голосомъ сказалъ онъ.

Они помолчали. Александръ Петровичъ едва переводилъ дыханіе, глядя на обнаженныя толстыя руки Аглаи Ивановны, на ея колыхающуюся подъ узкимъ лифомъ грудь, на ея рдвшія румянцемъ щеки.

— А вы женаты? — вдругъ спросила она, прямо уставивъ на него глаза.

— Я-съ? — переспросилъ онъ, потупляясь. — Я-съ?.. Нтъ-съ!..

Наступила пауза. Блые крупные зубы Аглаи Ивановны лущили смечки.

— Отчего же? — опять послышался ея вопросъ.

— На комъ же-съ? — пробормоталъ онъ и засмялся.

Въ эту минуту вернулся кто-то изъ семьи Шелковыхъ, и разговоръ былъ прерванъ; Минутъ черезъ десять гость ушелъ.

— А вы заходите къ намъ еще, — сказала Аглая Ивановна ему на прощанье и протянула свою руку.

Гость шаркнулъ ножкой, пожалъ руку, потомъ быстро поцловалъ ее и, красный, какъ піонъ, выбжалъ козликомъ изъ комнаты.

Черезъ нсколько дней онъ былъ опять у Щелкова и опять бесдовалъ наедин съ Аглаей Ивановной. Среди разговора онъ рискнулъ взять ее за руку и пробормотать:

— Вы очаровательница!

— А вы женитесь на мн,- просто и спокойно отвтила Аглая Ивановна.

Дерюгинъ-Смирницкій замеръ отъ наплыва какихъ-то сладкихъ ощущеній, а Аглая Ивановна встала передъ нимъ и погладила его по волосамъ.

— Вы ничего, хорошій, — проговорила она.

Передъ самыми его глазами равномрно подымалась пышная грудь, стянутая узкимъ лифомъ; онъ не выдержалъ и скрылъ свое лицо на этой груди.

Отставная царица театральныхъ подмостокъ, облагодетельствовавъ такимъ образомъ Дерюгина-Смирницкаго, похала на покой въ его деревню Самодуровку, Лыково тожъ.

— Саша, а СашаІ Да куда ты запропастился!.. Аксютка, гд баринъ? Бги, паршивица, за бариномъ…

Эти приказанія раздавались въ спальн барскаго дома въ Самодуровк и отдавала ихъ лнивымъ голосомъ сама отставная царица. Она лежала на постели въ бломъ «холода», то-есть въ какой-то широчайшей блуз съ греческими рукавами. И рукава, и сама блуза, все это висло на жирномъ, бломъ, выхоленномъ тл. Это была не женщина, а большая, большая, блая пуховая перина.

— Что теб, Глашокъ?.. Ты звала меня? — суетливо спрашивалъ Александръ Петровичъ, мелкими шажками вбгая въ спальню.

— Да, вотъ два часа битыхъ заснуть не могу, измаялась совсмъ. Почитай, что ты тамъ началъ про Кузьму Рощина вчера; авось, засну, — отвтила Аглая Ивановна.

— Сейчасъ, сейчасъ, Глашокъ, — засуетился Александръ Петровичъ. — Я прикорнулъ у себя немного… Я сейчасъ…

— Аксютка, ты на полъ положи мн подушки, а то жара тутъ, — приказала Аглая Ивановна.

Аксютка, босоногая крпостная двка, поспшно разостлала на полу коверъ и положила подушки. Аглая Ивановна лниво поднялась съ постели, такъ же лниво дошла до разостланнаго ковра и такъ же лниво опустилась на полъ и легла на спину.

— Гоняй мухъ! Одолли, проклятыя, — проговорила Аглая Ивановна. — Да скажи ты, Саша, бабамъ, чтобы завтра въ лсъ за мухоморами шли. Тутъ помираешь отъ мухъ, а он мухоморовъ набрать не могутъ.

Аксютка начала гонять надъ головой отставной царицы мухъ опахаломъ домашняго издлія. Александръ Петровичъ прислъ на скамеечку и сталъ читать.

— Охъ, вотъ маета-то… разломило всю, а сна нтъ… — вздыхала Аглая Ивановна. — Аксютка, позови Палашку, пусть волосы почешетъ.

Аксютка побжала за Палашкой.