Шрифт:
Август 1942 года всем памятен и тягостен. Севастополь пал, Крым остался в глубоком тылу, война стучалась в Закавказье.
Впереди зима - пострашнее, чем прошлая. О ней надо думать сейчас. Надежда на лес: на дикие яблоки, груши, орех-фундук. Питание…
С утра до ночи идет партизанская заготовка. Вот Лена напала на орешник: плодов густо-густо. Скорее набрать побольше… Для раненых, истощенных…
Плетенка полным-полна, можно спрятать. Лена нашла удобную щель, выгребла из нее сухой лист и надежно припрятала орех-фундук, как прячет его на зиму хлопотливая белка.
Шорох какой-то!
Она осторожно раздвинула ветки: немцы! Их много: рослые, сытые. Подкрадываются к отряду!
Что же делать? Даже сигнал-выстрел дать нечем! Кричать - не услышат: отряд в ложбине. Лена рванула с себя платок, выскочила на поляну и побежала в сторону отряда… на виду у немцев.
Автоматные очереди перекрестились на ее худой спине.
Выстрелы подняли отряд и спасли его.
Вечером хоронили Лену: она была изрешечена пулями.
Трехкратный партизанский залп проводил ее в последний путь.
* * *
Самой знаменитой среди женщин была Полина Васильевна Михайленко.
…Тропа упала в безлюдный лагерь.
Налившиеся весенними соками деревья смиренно ожидали первого солнечного луча.
Я смертельно устал, болел каждый суставчик. Лечь и забыться - мечта.
Серый гибельный ветер охолодил насквозь. Терпение, долг - только они пригнали меня к бахчисарайцам из дальней дали. Я давно не видел своего лица, но знал: глаза мои ввалились, подбородок еще больше заострился.
У Македонского напоили меня кипятком.
Михаил Андреевич жалостливыми глазами смотрел на меня; обеспокоившись, спросил:
– Худо?
– Лучшего никто не даст. Говори: послал разведчиков на магистраль?
– Они уже там, командир… Побриться бы тебе, а?
Я пожал плечами: где, чем?
– У нашего румына эккеровская бритва. За милую душу обкорнает.
Тома - шустренький, дьяволистый грек-румын, я о нем еще скажу - будто тугими бинтами затягивал мое сморщенное от голода лицо, и все же мне было приятно.
Пальцы его со смолистым душком ловко массировали кожу, плясали на щеках, как палочки на барабанной шкуре.
Он брил без мыла, но боли я не ощущал и под треск стального лезвия медленно засыпал.
И вдруг слышу требовательный голос:
– Что ты, чертова кукла, заразу тут разводишь? Вытяни руки! Господи, еще румынская грязь под ногтями… Варвары…
Картина: румын Тома стоит перед женщиной в черной кубанке и парадно щелкает каблуками подкованных ботинок, а женщина - в галифе, сапогах, в руках длинная палка, какую обычно носят горные чабаны. Глаза у нее строгие, но не злые, где-то в них прячется смешинка.
– Невежа! Марш отсюда!
Тома умен - эта женщина зла ему не сделает, потому он с особенным шиком демонстрирует свою готовность быть наказанным, обруганным. И даже огорчается, когда женщина всем корпусом повернулась к нам:
– Начальство называется. Нет бы встретить усталую, голодную… От вас дождешься.
– Дорогая Полина Васильевна!
– Македонский взял ее под руку и галантно повел в командирский шалаш.
– Шут ты гороховый. По-серьезному предупреждаю: не позволяй своему брадобрею по лицам елозить… Заразу разведешь.
Она устало села, кубанку долой - рассыпались черные волосы с шелковистым блеском от чистоты. И вся наша гостья была опрятна, пахла чем-то обаятельно домашним.
Я сразу догадался, кто она: Полина Васильевна Михайленко - главный врач крымского леса. О ней много говорили связные на перекрестках партизанских троп.
Она вытянула ноги:
– Эх, Мишенька, как мне надоели эти тропы. Вот клянусь: останусь жива - и не взгляну на них.
– Еще как потянет сюда, - улыбнулся Михаил Андреевич, нацеживая из котелка кизиловый настой.
Полина Васильевна, обжигаясь, выпила настой, сладко потянулась:
– Часик отдохну, а потом снова ать-два.
– Она поднялась, одернула гимнастерку и села напротив меня, Я чувствовал давно: она краешком глаз наблюдала за мной. Сейчас взгляд у нее был прямой, цепкий.
– Командир Четвертого района?
– Так точно, Полина Васильевна.
– Как же вас угораздило: в штабе вшей развели?
– Были вши…
– А теперь?
– А теперь их нет!
– Раздевайтесь!
Я недоумевал.