Собаки! Правда, очень мокро, но черт их знает, этих приученных немецких овчарок: может, они в любую погоду умеют брать след?

Через разбитое и перекошенное окно забрались наконец в самый сарай, огляделись. На скорую руку распотрошенные тюки. Аромат вялых листьев, и никаких следов пребывания человека.

Заняли, на неожиданный случай, боевые позиции и притихли, глядя во все глаза. Отсюда выхода сейчас нет, но одно лишь пребывание за толстыми стенами сарая, выложенными из плотного горного камня, в какой-то мере успокаивало. Врешь, запросто нас не возьмешь!

По дороге нервно двигались немцы. Стрельба шла на перевале и в дубняке.

Бывали минуты, когда стрельба настолько приближалась, что казалось: фашисты вот-вот появятся на опушке дубняка, присмотрятся и поймут, где спрятались партизаны.

Партизаны с нетерпением ждали темноты, но понимали, что могут и не дождаться ее. Все боеприпасы выложили.перед собой, и каждый был готов на худшее.

К вечеру увидели на дороге похоронный эскорт немцев. Они медленно везли убитых; каски в руках, плечи солдат опущены.

Потемнело неожиданно: сперва на перевал упала черная туча, вслед за тем стала чернеть и будто провалилась куда-то вся долина.

И все одновременно почувствовали голод. Пошла в ход конина, запили ее водой из фляг. Каждому почему-то хотелось выговориться, но страсти сдерживали. Ночью партизаны оставили спасительный сарай. Шли далеким кружным путем.

…Летом 1966 года я и Томенко искали этот самый сарай, но нашли только фундамент от него. Дубняк стал мощным лесом, на табачной делянке блестела гладь небольшого водохранилища. И то место на обрыве, откуда партизаны швыряли гранаты, узнать было трудно. Будто сама гора осела, и перевал показался не таким крутым. Мы нашли старую полуось, разорванную силою взрыва противотанковой гранаты.

…Верзулов чуть не задохнулся.

–  Живы, черти!
– Он обнял каждого в отдельности.
– То-то, Биюк-Узень-Баш!

Биюк- Узень-Баш, Кучук-Узень-Баш -названия двух горных речушек, бегущих в ущельях за Главным Крымским каньоном. Верзулов в смысл не вдавался; ему, по-видимому, нравилась звонкость произношения. В хорошем настроении он всегда напевал: «Биюк-Узень-Баш, Кучук-Узень-Баш».

Проводник был счастлив - его похвалил сам Верзулов - и даже от избытка душевных чувств «оторвал» танец горных пастухов, правда вместо ярлыги - пастушьего посоха - размахивая полуавтоматом.

Настроение было неплохим, но не обошлось и без ложки дегтя.

Я уже упоминал о начальнике штаба Иваненко - человеке с трагическим взглядом.

Он вызвал к себе командира группы Федора Верзулова, строго спросил:

–  Кто разрешал действовать на перевале?

Верзулов готов был взорваться, но, к счастью, в разговор вступил сам Красников:

–  Молодцы железнодорожники! Только надо было штаб информировать своевременно. С этим все! Как настроение рабочего класса?

–  Нормально. Лошадь в расход пустили.

–  Сухари есть?

–  Нет!

Красников раздумывал, а Верзулов ждал. Он давно добивался разрешения побывать на продовольственной базе, которая была в километре от переднего края фронта.

–  Нельзя!
– выдавил командир. Он снял пенсне. Три глубокие складки собрались у переносицы.

12

Штаб нашего района держится на том самом месте, на котором я встретился с Бортниковым, по-прежнему через нас проходят севастопольские связные. Бывает это обычно так: вдруг за нашим утепленным шалашом раздается знакомое:

–  Кто меня карским шашлычком угостит, а?

Азарян вваливается в шалаш, пошуршит промороженным плащом, набрешет с три короба: вот встретился чуть ли не с эсэсовским взводом, да провел их вокруг носа; потрясет автоматом, постукивая сухим пальцем по цевью:

–  Друг… Ни разу не подвел!

Я слушаю его с улыбкой, не верю ни одному слову и убеждаюсь в том, что правильно поступаю: достаточно глянуть в канал ствола оружия, чтобы понять - из него не стреляли.

–  Раф! А ведь чистить друга все же надо, а?

–  Чистим-блистим, шип шима! Много понимаешь, механик! Мой друг от стрельбы поржавел!

Но после шутливой перебранки связной рассказывал о делах отряда, и мы ахали от восхищения.

Севастопольцы все еще держались во втором эшелоне фронта. Их постоянно преследовали не только каратели, но и регулярные немецкие войска, которым очень хотелось обезопасить свой тыл.

Красников все же умел маневрировать, а его летучие партизанские группы, наподобие фоменковской, непрерывно изматывали врага на самом что ни на есть «нервном» месте.