— И мы своё дело сделали, товарищ маршал. Солдаты довольны.

— Когда солдаты довольны, и маршалу хорошо, — сказал командующий. — Ты зайди ко мне сегодня в штаб.

И он махнул рукой в сторону здания, где временно расположилась советская военная администрация в Германии.

…Командующий уехал. Проводив его, Свиридов зашёл со своими офицерами к помощнику коменданта города генерал-полковника Берзарина, чтобы узнать о путях дальнейших поисков Николая Бурцева. Дело это осложнилось. Слишком тонка была нить надежды отыскать человека, неизвестно, живого или мёртвого, среди сотен тысяч заключённых изо всех лагерей, точного числа которых в те дни ещё никто не знал.

Помощник Берзарина записал фамилию и те скудные данные о брате Бурцева, которыми располагали Зубов и Сергей.

— Сделаем всё возможное, — пообещал он.

С этим Зубов и Сергей покинули комендатуру, чтобы проехать в госпиталь, где лежал майор Окунев.

Дорога туда лежала через Потсдам с его дворцами Сан-Суси и Цицилиенхоф. Первый был летней резиденцией короля Фридриха, второй принадлежал бывшему престолонаследнику Вильгельму Гогенцоллерну. Гитлер не мешал ему жить здесь в своё удовольствие. Только два месяца назад принц бежал отсюда на запад.

Машина Зубова переехала понтонный мост через Хафель, наведённый нашими сапёрами. Все другие мосты были взорваны нацистами при отступлении, а центр города был разрушен после большого налёта американцев четырнадцатого апреля.

Газик поднялся в гору и остановился около дворца Сан-Суси. У ворот уже стоял часовой с автоматом.

— Поглядим, что там внутри, а то мы люди военные, завтра прикажут и уедем далеко, — сказал Зубов.

Они вошли во дворец со стороны великолепного каскада лестниц, ведущих к парку, разбитому вокруг фонтанов.

После военной дороги Зубову показался почти сказочным этот переход в атмосферу роскоши, пышного, праздничного блеска. Залы, салоны, галереи! Всюду разноцветный мрамор колонн, зеркала, расположенные против высоких окоп и как бы бесчисленное количество раз повторяющие украшения стен.

Зубов скользил в мягких туфлях, их пришлось надеть поверх сапог, по паркету, хранившему зеркальный блеск. Обилие картин и скульптур, этот мощный каскад впечатлений, внезапно обрушившихся на фронтовиков, быстро утомляли своим богатством. Было даже что-то угнетающее в воздействии этого великолепия на людей, словно бы неожиданно забредших в далёкую, чужую жизнь, уже принадлежавшую истории и музеям.

Комендант расположенного через дорогу Цицилиенхофа, молоденький лейтенант, доверительно сообщил Зубову, что он лично насчитал в этом замке сто шестьдесят семь комнат.

— Тут что-то намечается, — шепнул он с выражением плохо скрываемой таинственности. — На днях приезжал генерал Соколовский с супругой, всё осмотрел, дал указания.

— Какие же именно? — спросил Зубов.

— Был намёк на какое-то важное совещание или конференцию.

— Ну что ж, милый мой, всё возможно. Война закончилась, как тебе известно, и надо устраивать мир.

— Так точно, — согласился лейтенант.

Зубов вспомнил, что ещё в начале войны один американский журналист опубликовал примечательную брошюру под названием: "Германия должна погибнуть". Он пропагандировал полный раздел Германии и стерилизацию всех переживших войну немецких мужчин и женщин. Большая часть немецкого населения в течение жизни одного поколения должна была постепенно вымереть.

Геббельс приказал распространить эту брошюру большим тиражом, чтобы вызвать ужас у немецкого населения и усилить его волю к сопротивлению… Отобранная у одного из пленных брошюра эта с геббельсовскими комментариями оказалась на столе у Зубова.

План превращения Германии "в поля и пастбища" выдавался Геббельсом за… советский план! Это была клевета. Советское правительство давно и решительно отвергло эту "идею". Вопрос о политическом устройстве Германии должен был решиться окончательно вот в эти дни.

…Цицилиенхоф был моложе Сан-Суси на полтора века. Пышное немецкое рококо сменилось здесь подражанием английским дворцовым образцам девятнадцатого века.

Потом, спустя полгода, Зубов часто вспоминал этот большой зал, в котором он очутился вместе с Сергеем Свиридовым. Зал как зал! Только больше других размерами, со стенами, облицованными тёмным деревом, с антресолями и лестницей, которая поднималась над резною красивой дверью.

Тогда, в майские дни, здесь ещё не было мебели, которую растащили по домам нацисты, и не стоял посредине круглый стол с памятным всем белым кружком подставки для флагов союзных наций. Не было и маленьких столов для секретарей, а на внутренний балкон ещё не принесли скамейки для пятидесяти иностранных журналистов, которые представляли на Потсдамской конференции печать и радио всего мира.

Из простого любопытства Зубов поднялся на балкон по слегка поскрипывающим ступенькам деревянной лестницы, сел на скамейку, посмотрел вниз.