Там убили моло-о-дого казака.

«Да, этот хорунжий переполнен чувством ненависти к большевикам и глубоко верит в успех, — подумал Быльников и болезненно» сморщился. — Москва — это, конечно, ерунда. Ну, а что же? Что же дальше? ..»

И ему снова припомнился тот же долговязый англичанин, приезжавший в штаб к Мамонтову, » разговоры между офицерами. Многие из них, как и хорунжий Назаров, верили в могущество этих, всюду проникающих англичан... А когда у Быльникова спросили, как он смотрит на обещанную помощь, он, думая совершенно о другом, рассеянно ответил:

— Какую помощь?

— Как какую? Вооружение, обмундирование, деньги!

— Ах, да-а.., деньги. Это действительно достойно внимания. Но за что они оказывают нам помощь и что за нее возьмут?

— Вы плохой политик, сотник, и к тому же скептик.

Тогда ему хотелось сказать, что они наивные люди, что все эти иностранцы рассматривают ослабленную Россию, как шкуру неубитого медведя, и что помощь их может обойтись стране очень дорого.

Он промолчал, но почувствовал, что где-то глубоко в душе его затаилась боль, которая не дает ему покоя. ..

Надвинулись сумерки, с запада волнами набегала прохлада. Разорванные темные облака плыли по небу, а звезды, словно играя в прятки, то выбегали, то скрывались в них. Черный поток шевелился в темноте и катился по степи в станицу Добринскую, к Хопру, на переправу.

В синем вечере ясно видится сотнику, как громадной каруселью кружится немая степь, как, подобно птицам, взлетают огни деревень на ее темный круг, карабкаются, мелькают, но, не удержавшись, обрываются вниз, чтобы сгинуть навсегда. Так закружилась каруселью большая человеческая жизнь, обновляя круг свой, — а на краю борются люди. Кто сорвется вниз, кто удержится? Кто прав в этом великом споре? Назаровы? Большевики?.. Тщетно пытается Быльни-ков решить этот сложный для себя вопрос, но не находит ответа. Ясно одно: к старой России возврата нет. Быльников кусает губы, папиросу. Зажженная спичка на миг освещает спины-людей. С опущенными на грудь головами всадники кажутся мертвыми.

Проходит ночь, угасают звезды, снова наступает утро. Поднимается солнце, но нет в нём уж той яркости, какая бывает в первую пору лета.

День выдался знойный. Части корпуса вступали в станицу Добринскую шагом. Ровный стук копыт каменным градом сыпался по улицам. Душная пыль застлала станицу и густым покровом повисла над войском. Изнуренные переходом казаки оглядывали дома, торопливо пробегавших женщин; ребятишек, зевали, дымили табаком. Грязные ручьи пота стекали по щекам, за шею, разъедали глаза. Казаки вытирали раскрасневшиеся лица фуражками, рукавами, а через несколько минут соленый пот снова лез в рот, щекотал шею. Некоторые соскакивали с лошадей, оправляли седла, не преминув воспользоваться случаем попросить кружку воды, и, не допив ее, к зависти одних и к удовольствию других, вдруг выплескивали остатки в личико какой-нибудь смуглянке, затем лихо вскакивали на коня и догоняли своих.

Конники, неожиданно хлынувшие таким потоком, вначале неприятно озаботили станицу... Но убедившись вскоре, что казаки проходят мимо, население успокоилось. Жители, словно в благодарность за это, услужливо уступали ведра и даже не считали за труд лишний раз сходить к колодцу.

Назаров ехал в первой сотне 49-го полка, немного усталый, с поседевшими от пыли бровями и ресницами. Хотелось пить, рот пересох. Вспоминая вчерашний-разговор с Быльниковым, он силился понять, чего' ищет, чем тяготится сотник. Ведь все то, что ясно Назарову, не может быть неясным сотнику. Ломая в догадках голову, Назаров подозвал ехавшего впереди казака.

— Шарапов, ты кто?

Казак смутился от неожиданного вопроса и, заикаясь, ответил:

.— Урядник, господин хорунжий.

— Так. Ну, а куда ты едешь, урядник?

— В поход. Дон защищать от большевиков, господин хорунжий.

— Дон? Ну, так-с. А царь тебе нужен, урядник?

— Так точно, господин...

— Так то-очно, — передразнил Назаров, — идиот.

— Никак нет...

— Чего нет?

— Не нужен.

— Иди ты к...

«Этот просто дурак, — подумал Назаров, — а Быль-ников — мудрствующий офицер, политик, а может статься, что он испытывает меня?» Последнее предположение покоробило Назарова. Вчера он был почти в

таком же положении допрашиваемого, как этот казак.

— Ну, вот и Хопер, — услышал он усталый голос подъехавшего Быльникова.

Сотник сказал это с хрипотцой, как говорят сонные пассажиры после долгого утомительного пути: «Ну, вот и приехали».

Бессонная ночь и усталость сделали фигуру сотника еще суше и стройней. Матовые от пыли щеки втянулись, уголки губ опустились, придавая лицу Быльникова несколько скорбное выражение. Темные глаза смотрели на чешуйчатые блестки Хопра. Назаров промолчал. В Быльникове сейчас было что-то приятное, подкупающее. От вчерашней раздражительности Назарова почти ничего не осталось. Неприязнь к сотнику, появившаяся в душе хорунжего, исчезла, и на какую-то минуту он погружается в радужные мечтания о породистых скакунах с серебряной наборной сбруей, о богатстве. И мчится он, и уж не один, а сотни, тысячи несутся быстрей ветра к златоглавой Москве. Примиренный, он повернулся к Быльникову и нечаянно встретился с глазами хитроватого казака. Казак смотрел на него, нагло улыбаясь, словно знал все, о чем думал Назаров, и издевался. Назаров оторопел. Чтобы скрыть свое смущение, он огрел коня плетью. Тот шарахнулся и оседая на задние ноги, застонал. Быльни-ков изумился: