Шрифт:
Опустившись на пол перед умершим сыном, Ксюша склонила голову и, роняя слёзы на ворс ковра, попросила тоненько:
— Сделайте, пожалуйста, что-нибудь... оживите его... вы же можете... умоляю вас...
Кто-то из лекарей извиняющимся тоном сказал:
— Бесполезно, ваше величество. Мы бессильны. И поверьте: нам очень жаль.
Адельгейда произнесла:
— Значит, кончено. Я погибла. — И лишилась чувств.
Доложили Генриху. Император перенёс известие мужественно, только побледнел ещё больше и сидел в молчании несколько минут. А потом отдал распоряжения насчёт похорон: службу провести в церкви Сан-Дзено Маджоре, тело упокоить в королевском склепе Вероны, колокольные звоны устроить на всех колокольнях города.
Маршал замка деликатно спросил:
— Ваше величество, каковы будут указания относительно Луко?
Самодержец посмотрел с удивлением:
— Луко? Кто такой Луко?
— Тот крестьянин, что сидит взаперти в донжоне [8] . Соучастник неудавшейся попытки бегства. Вы сначала хотели его повесить, а потом отложили дело.
Государь рассеянно покивал:
— Да, повесить...
— После похорон принца или до?
— Что? — отвлёкся монарх от своих мыслей. — Ты о чём?
8
донжон — отдельно стоящая главная башня феодального замка.
— Я говорю: привести приговор в исполнение до или после похорон?
— Чьих похорон?
— Так его высочества принца Леопольда.
— Ах, ну да, ну да... Что, какой приговор?
— Луко повесить, как вы велели.
— Я велел? Когда?
— Только что.
— Разве? Чепуха. Просто вспомнил, кто такой Луко... — Вновь задумался. Наконец сказал: — В общем, отпустите его.
— Как, простите? — удивился маршал.
Генрих помрачнел:
— Выпустить на волю! Пусть проваливает к свиньям! Что тут непонятного?
— Как прикажете, ваше величество.
— Хватит, хватит смертей! Мы в конце концов христиане. В память о моём сыне я прощаю этого несчастного. Передайте ему. Чтоб молился за упокой души раба Божьего Леопольда.
— Будет исполнено, ваше величество.
— А теперь иди. Мне необходимо побыть одному. И пускай принесут лучшего вина.
— Красного или белого, ваше величество?
— Красного, конечно. Нет, пожалуй, граппы [9] . Я хочу покрепче.
Пил и размышлял: «Что же происходит? Впечатление, будто от меня отвернулось Небо. Всё, что ни затею, получается наперекосяк. Нет ни в чём покоя... Думал, эта русская принесёт мне счастье. Думал, что начну с чистого листа. Нежная, прелестная молодая женщина, дочь великого князя Киевского. Знатность и богатство, мощная подпитка русскими деньгами... Нет, не получилось. Оказалась ещё глупее, чем Берта. Та мне изменяла и жила как хотела, я её не видел годами. Эта же влюбилась как сумасшедшая и всё время требовала взаимности. Но ведь я император! У меня иные заботы, кроме семьи... А по части веры оказалась совершенно непробиваемой. Не смогла пройти обряд посвящения, мямля. А потом обвинила, будто я виновен в преждевременном рождении Лео! Глупость несусветная. Просто чрево её такое слабое... Да и вся она — плакса и зануда. Хороша, чертовка, даже в горестях своих обаятельна, но упряма и вздорна. Впуталась в интриги Каноссы, влезла в бочку, дура, погубила мальчика... Бедный Лео! Впрочем, он такой был болезненный — явно не жилец. Нет кругом надёжных людей. Конрад — остолоп и предатель. Генрих-младший — негодяй и болван. Остальные не лучше. Деньги русские не пришли — князь вначале жался, а потом и вовсе помер. Новый князь о союзе с Германией слышать не желает. Ненавижу. Ненавижу всех. Нет любви в моём сердце».
9
граппа — виноградная водка.
Государь снова выпил.
В мраморном камине потрескивали дрова. Император часто мёрз и всегда заставлял разжигать камин, даже летом. Теплота успокаивала его. Долгое глядение на огонь умиротворяло. Навевало философские мысли. Убеждало: всё на свете сгорит, как вот эти дрова. И останется только кучка пепла. Для чего он бесится, мучает себя и других, если впереди только тлен? Вот бы бросить государственные дела, плюнуть на интриги, передать престол — Генриху, пожалуй, — и гори всё оно огнём! Вместе с Адельгейдой жить в каком-нибудь отдалённом замке... в стороне от политики и завистников, ни о чём серьёзном не думать, слушать музыку и читать богословские книги...
Нет, не выйдет. Он умрёт от скуки. Он без власти — никто. Власть важнее семьи, безмятежности бытия, тишины и покоя, власть превыше всего! Он не создан для любви. Для него любовь — только средство, сантименты для правителя гибельны. Власть, борьба, кровь, укрепление империи, покорение неугодных — вот его стихия. Так вели себя и отец, и дед, остальные предки. Таково и его предназначение на земле. Он умрёт непобеждённым. Никогда не сдастся. Для победы все средства хороши!
Позвонил в колокольчик. Посмотрел на вошедшего камергера, на его отличительный знак — ключ на голубой ленте. И сказал неспешно:
— Сразу после похорон Леопольда уезжаю отсюда. Закажите также заупокойные мессы по моим родителям и императрице Берте. Я желаю пожертвовать в местные монастыри по четыреста золотых в каждый.
— Очень щедро! — оценил секретарь, помечая грифельной палочкой на листе пергамента. — В армии и так перебои с поставками...
Кесарь огрызнулся:
— Делай как велели. И ещё я желаю говорить с её величеством. Позови сюда.
— Берсвордт утверждает, что её величество не встаёт с постели.
— Пусть её поднимут. Приведут под руки. Принесут, чёрт возьми! Я хочу говорить с собственной женой! В чём дело?
— Сей момент исполним... — Испугавшийся камергер, кланяясь, попятился и, открыв задом дверь, испарился.
«Отрубить бы ему башку, — зло подумал Генрих. — Только ничего от этого не изменится. Новый будет не лучше. Заколдованный круг. Вот в чём наша трагедия!»
Полчаса спустя, опираясь на локоть каммерфрау, появилась Ксюша — белая как мел, сильно похудевшая, с мутным взором; тем не менее чёрный бархат платья с чёрной накидкой на волосах шли ей необычайно. Слабо поклонилась при входе.