— Ох, не знаю, право. Что-то гложет сердце. Тайное предчувствие.

— Хватит, хватит бояться. Я — вассал короля, но на брачные узы подчинение моё не распространяется. И давно миновали времена с правом первой ночи и других нелепиц. Можешь быть спокойна.

— Я молюсь о том, дабы всё недоброе, что задумал кесарь, не осуществилось!..

В тот же вечер у маркграфа состоялась беседа с младшим братом. Тоже рыжий и конопатый, но не столь худой и гораздо более приземистый, тот стоял набычившись и смотрел исподлобья, словно загнанный в угол зверь: вроде ещё немного — и зарычит. Людигеро-Удо не любил в жизни трёх вещей: службы в церкви, женщин и родного старшего брата. В церкви он засыпал, так как выучить латынь был не в состоянии. К слабому полу относился с презрением и рассматривал как некое средство удовлетворения возникавших потребностей, ровней не считал и в своих представлениях ставил на одну доску с глупыми слугами и домашним скотом. Генриху же Длинному бесконечно завидовал: почему ему одному — слава и богатство, а для младшего брата — лишь крохи? Вот бы подстеречь его и зарезать! Только так, чтобы подозрение пало на другого. То-то было б счастье!

И теперь что же получается? Ненавистный Длинный предлагает ему венчаться с некой оборванкой из далёкой страны?! Как его язык только повернулся! Да убить за такое мало!

Но последние слова Генриха привлекли внимание юноши:

— ...и пока у меня с Адельгейдой нет детей, ты — единственный наследник Нордмарки. Если вдруг со мною что-нибудь случится, управление перейдёт к тебе...

«Если вдруг с тобою что-нибудь случится, — мысленно повторил фон Штаде-младший. — Да, действительно, было бы неплохо...» И продолжил вслух:

— Я женился бы, пожалуй, на русской бесприданнице — при одном условии. Ты в своём завещании должен указать: в случае твоей смерти, если у тебя не будет детей, Адельгейде не отойдёт ни единой пяди нашей земли. Деньги ей заплатим — и пускай уезжает на свою поганую Русь.

— Ты уж больно крут и горяч, братишка.

— Да, так что с того? Если речь заходит о целостности Нордмарки, сохранённой для нас поколениями предков, все телячьи нежности следует отбросить.

— Хорошо, будь по-твоему. Я внесу этот пункт в своё завещание. Завтра же заверю его у нотариуса.

Рупрехт молча выслушал заявление старшего маркграфа о принципиальном согласии на свадьбу Удо и о временном заключении епископа под стражу. А в конце сказал:

— Остаюсь в заложниках без малейшего трепета. Ибо знаю: с Людигеро ничего не случится.

— Коли так, то и с вашим преосвященством тоже.

Шесть гвардейцев императора вместе с семью пажами Генриха фон Штаде и с самим Людигеро-Удо отбыли на юг. В Гарцбурге монарх встретил их радушно, закатил грандиозный пир, демонстрируя при этом дружеские чувства, и присутствовал лично при повторном знакомстве жениха и невесты: первое, три года назад, по прибытии свадебного поезда Евпраксии из Киева, было мимолётно и почти не запомнилось. «Он довольно неотёсан и грубоват, — оценила Фёкла. — Но сложен неплохо и физически развит. Вон какие толстые пальцы — кочергу завяжет узлом. Что ещё желать? Моего ума хватит на обоих». Да и молодой человек констатировал с удивлением: «А она милашка! Не чета Адельгейде. Та — как чашка из китайского фарфора, тонкая и хрупкая, зазевался — и разобьёшь. А у этой есть на что посмотреть... и за что подержаться!.. Хм, определённо, русская сучка неплоха. А корявое имя Фёкла поменяем на более удобоваримое». Император благословил их брак.

Церемония прошла перед Рождеством и была очень пышной. Музыканты играли праздничные мелодии, разодетые молодые шли из церкви с улыбкой, принимая поздравления именитых гостей. По старинному обычаю, у ворот дворца все должны были выпить по бокалу вина, а молодожёны — в последнюю очередь, вслед за чем невеста разбивала бокал, перебросив его через голову. Удальрих фон Эйхштед, исполнявший роль одного из шаферов, снял с Людигеро-Удо бархатную шапочку и надел на Агнессу (так теперь именовалась Мальга). А она подставила свою ногу, чтобы юный муж на неё символически наступил. После этого началось застолье, с песнями и плясками. Приглашённые остались довольны.

День спустя самодержец пригласил новобрачного в царские покои. Угостил вином и спросил, скоро ли фон Штаде собирается восвояси.

— В понедельник, ваше величество, — отозвался Удо.

— Я вам выделю два десятка охранников, самых закалённых и смелых. Пусть потом составят эскорт Рупрехту Бамбергскому... — Помолчав, государь приступил к основному: — Вот что, Людигеро... До меня доходили слухи, что у вас бывают размолвки с братом?

Парень покраснел:

— Иногда... повздорим... всякое случается...

— Вы его не любите? — пристально взглянул на него монарх.

— Я? — запнулся тот. — Я ему подчиняюсь... как велит закон... Генрих Длинный — старший, он глава Нордмарки, стало быть, и нашего клана... сюзерен...

— ...но считаете себя обделённым? Ведь у вас только пара замков — отдалённых и незначительных.

Младший брат фон Штаде, ёрзая на стуле, не решался поднять глаза. Думал: «Что он хочет? Для чего затеял этот разговор? Почему пытается выпытать подноготную наших отношений? »

Развязав кожаный мешочек, венценосец извлёк небольшой флакон с плотно притёртой блестящей пробкой и поставил его перед собеседником.

— Это что? — недоверчиво спросил недавний жених.

Император взмахнул рукой:

— Так, одна безделица... Если вам покажется, что пришла пора самому управлять Нордмаркой... Не бежать же к аптекарю за снадобьем! Сплетен потом не оберёшься...

Округлив глаза, Людигеро-Удо пробормотал:

— Вы... мне предлагаете... отравить Генриха?!

Кесарь сдвинул брови: