— Давно ты полюбил Мотрёньку?

— Давно, Любовь Фёдоровна, мать моя родная!

— Ну что ж ты опустила очи-то свои в землю, дочко? Не сегодня, так завтра, а всё надобно замуж; целый век не сидеть в доме отца и матери, такое дело!

Так, так! — сказал Василий Леонтьевич довольно серьёзно.

— Вот жених сыскался, о чём же ещё думать.

— Воля ваша! — отвечала Мотрёнька, понимая мысли отца и матери.

Чуйкевич был невыразимо восхищен.

— Пойдём обедать, борщ на столе прохолонет! — сказала Кочубеева.

Все вошли в другую комнату, где был накрыт стол, и сели обедать.

— Ну когда так, надобно рушники готовить!

— А ты и не наготовила ещё? — спросил Василий Леонтьевич.

«Да кто же знал, что Господь Бог так скоро пошлёт жениха.

Приняли борщ, подали другие кушанья, разговор не прекращался ни на минуту; когда подали жаркое, Любовь Фёдоровна мигнула стоявшему подле неё гайдуку Ивану Иванову, гайдук усмехнулся, поняв знак Кочубеевой, и тотчас ушёл.

— Когда же ты думаешь, сынок, за рушниками-то приехать?

— Когда скажете!

— Это твоё дело.

— Да хоть через неделю.

В эту минуту Иван поставил на стол огромный печёный гарбуз.

— Вот так ещё, и гарбуз на закуску! — сказала Любовь Фёдоровна. — Кто же это постарался: я не приказывала печь гарбуза; это ты, Мотрёнька?

Мотрёнька смеялась и, закрывая лицо платком, сказала:

— Нет, не я, не знаю!

— Сегодня бы гарбуза не следовало подавать, да когда уже на столе, так нечего делать, будем есть.

Чуйкевич покраснел и догадался, для чего подан гарбуз, и, когда поднесли ему кусок на тарелке, не захотел есть.

— Жаль, что ты, сынок, не хочешь есть, а гарбуз сладкий; я страх как люблю печёные гарбузы.

Встали из-за стола, Чуйкевич взял шапку и, сколько его ни удерживали на вечер, уехал.

Целый день Любовь Фёдоровна, Василий Леонтьевич и Мотрёнька смеялись над Чуйкевичем.

— Скажи мне, сделай милость, кого же ты любишь, дочко моя?

— Никого, мамо!

— Неправда, не верю!

— Никого!

— Ивана, я знаю, да какого Ивана?

— Ни Ивана, ни Петра и никого!

— А плачешь отчего да печалишься!

— Так!

— Всё так!

— Пусть плачет и печалится; пройдёт всё! — сказал Василий Леонтьевич.

— Пусть плачет, я не пеняю, но говорю ей только одно: не забудет советы мои, счастлива будет; обождёт год-два, Бог подаст, в наших руках будет булава, тогда не Чуйкевич станет свататься, гетманская дочь, не судьи!

Мотрёнька ушла.

— Молода ещё, ничего не понимает! — сказал Кочубей.

— Известно, дивчина! Ей лишь бы скорее замуж, вот и всё!..

— Пусть обождёт, дождётся своего!..

Был двенадцатый час ночи; в Бахмачском замке все уже спали; тускло горели свечи в спальне гетмана. Иван Степанович сидел задумавшись в своей комнате; он велел позвать Заленского; его тревожило положение Польши, которой он был предан душой и телом; перед ним на столе лежал лист бумаги и на нём начерчена дума его сочинения:

Тихо растворилась дверь комнаты, гетман поспешно перевернул лист со стихами и торопливо оглянулся, за спиною его стоял Заленский в чёрном длинном плаще, сложив крест-накрест на груди тощие руки.

— Здравствуй, Заленский, один приехал или с Орликом?

— Один!

— Добре сделал! Ну садись, потолкуем ещё с тобой о давнишнем нашем деле.

Заленский сел.

— Вот, я написал думу, слушай.

Гетман взял лист и прочёл думу.

— Как тебе кажется, ясно всем будет?

— Понятно и убедительно, ясновельможный!

— Твоё дело стараться распустить её в народе, простым казакам, сердюкам и всем приверженным ко мне сказать: будто бы это я сам сочинил, а между тем, Заленский, пора нам, давно пора приниматься за дело; что пользы мне оставаться в подданстве московском, когда я сам могу быть царём... Справедливо, обстоятельства теперь не хороши, но переменятся, и всё дело на лад пойдёт, прежде всего надобно приготовить народ, особенно запорожцев; я думаю разослать в города и сёла верных сердюков и научить, чтобы они из-под руки говорили народу: что-де царь хочет запорожцев уничтожить, а когда будут сопротивляться, так всем отрубить головы; сказал-де, царь не терпит их и называет разбойниками, а не храбрыми лицарями. То же самое распространить и в гетманщине.