Ник Картер без объяснений выступал в роли автора и в роли главного героя. Сыщик без конца попадал в плен, проваливался в какие-то люки, его запирали в бетонированном подвале со стальными дверьми, подсыпали ему яд, стреляли в него, он тонул, но каждый раз спасался, чтобы опять попасть в плен; он снова становился верной добычей смерти, и снова ему удавалось бежать. Достаточно было ему подумать, что хорошо бы сейчас переодеться сицилийцем, как тут же откуда-то с горы падал мертвый сицилиец, и сыщик надевал его одежду. Героиня ходила переодетая мужчиной, но сыщик раскрыл это, и она была арестована. Разоблачение вызвало громкую сенсацию. Однако судья не устоял перед этой женщиной, и ее освободили. Она опять сразу же стала играть роль мужчины, и никто ничего не заметил, даже ее сотоварищи по шайке, которые, разумеется, не читали газет. И снова преступница по нескольку раз в день ловила сыщика и приходила в ярость каждый раз, когда ему удавалось бежать, пока в конце концов не выяснялось, что она вовсе не преступница, а проделывала все это для того, чтобы иметь возможность разоблачить шайку, которую могла бы не создавать или арестовать на первой же странице, не мучая сыщика.

Члены шайки занимались тем, что подавали друг другу таинственные знаки и прятали важные сообщения в полые каблуки. Именно там сыщик и искал их в первую очередь, поэтому было б разумнее носить эти бумаги просто в кармане. Они строили чудовищные планы и бросали друг на друга многозначительные взгляды. Проваливались в какие-то ямы и выбирались из них, чтобы, сев в кресло, оказаться в тисках стальных подлокотников, в ту же минуту к их ногам падала бомба с зажженным фитилем, которая почему-то никогда не взрывалась. На преступления у них не оставалось времени, и когда их арестовывали, выяснялось, что они не совершили ничего, кроме какой-то чепухи, и то, так сказать, с разрешения сыщика. Все это не интересовало полицию ни одной страны и прекрасно могло продолжаться и дальше.

Тем не менее, мне кажется, это стоит прочесть. Я увидел нас такими, какими мы были в детстве. Мы создавали тайные общества с мистическими знаками — масоны, таящиеся от наивных взрослых. Я прочел «Тристана и Изольду» — роман Ника Картера своего времени — и подивился наивным научным комментариям. С небольшими поправками на радио, автомобили и самолеты, «Тристан и Изольда» — чтиво вполне в духе романов «Love Story Magazine» [36] и Ника Картера, которые миллионы людей проглатывают без всяких комментариев. Наука даже не понимает, что почти во всех областях, кроме химии и тому подобного, вовсе не нужно углубляться на тысячи лет в прошлое, чтобы узнать о минувших днях, — достаточно перешагнуть барьер в другой общественный класс. То, что нам непонятно в сагах, становится ясно на примере Чикаго, где гангстеры выступают призраками Эйнара Задиры и Туре Собаки. Сами имена гангстеров наводят на мысль об этой связи. Снорре Доброго зовут теперь Джим Большой Босс.

Фру Нирюд рассказала мне все, что знала о Страндах. Но это мне ничего не прибавило. Поговаривали, что от Антона Странда всего можно было ожидать, правда, поговаривали уже после его смерти. Сама она считала, что он был человек как человек, и если бы ничего не случилось, никто о нем бы и не вспомнил. И все-таки у меня сложилось впечатление, что мне известно далеко не все. Пенни Люнд приезжала к Антону Странду в Гран, сказала фру Нирюд и умолкла, больше я от нее так ничего и не добился.

Каждый день утром и вечером я совершал прогулку и смотрел, как год идет на убыль. Крестьяне убирали капусту и картофель. Моросил мелкий дождик, все было прекрасно. Я мог часами бродить по ближнему лесочку, в высоких сапогах и плаще я медленно бродил по тропинкам, пока совсем не стемнеет. Однажды я целый вечер простоял, притаившись за елью, наблюдая за дикой уткой, которая плавала по озерку. Как приятно, закрыв глаза, почти засыпая, стоять в сумерках в мокром осеннем лесу. Я как бы переносился в вечность, а лучше этого ничего быть не может. Если я и думаю о чем-нибудь в такие минуты, — что случается крайне редко, — то о женщине, которую я знал давным-давно, когда был зеленым юнцом и жил в Норвегии. И мысли мои тихи и спокойны, это смутные, почти неподвижные картины, похожие на сны медведя в берлоге. Мне не хочется курить в такие минуты, я просто стою как вкопанный, а кругом сгущается тьма, и ветер поет жалобную ночную песню. Я стараюсь выбрать самое уединенное место, чтобы меня никто не увидел, любая помеха причиняет мне боль. Какую часть жизни простоял я в таком оцепенении? Не знаю. Есть места, которые я особенно люблю. В городах это обычно пустыри или же оконечность мола. В хорошую погоду я никогда не впадаю в такое оцепенение, мне нужно ненастье — ветер или дождь, а лучше и то и другое вместе, что чаще всего бывает осенью. Наверно, это болезнь, может быть, шрам, оставшийся от одиночества. Вернувшись с такой прогулки домой — к свету, к людям, я испытываю глубочайший покой, но и острей, чем обычно, чувствую себя чужим в этом мире. Тогда на меня находит безысходная тоска, и мне хочется спрятаться в темной комнате.

В тот вечер, когда я долго стоял, наблюдая за уткой, а потом потихоньку скользнул прочь, чтобы не спугнуть ее, я встретил на дороге девушку, с которой ехал в поезде. Мы поздоровались, и за пустой болтовней я проводил ее через лес. Ее звали Герда Холтсмарк, она собиралась прожить в Гране несколько недель. С тех пор мы стали видеться каждый день.

В последнее время я почти не вспоминал ни Йенни, ни Сусанну, и это меня успокоило. Может, все-таки история с Сусанной на этом и кончится? Я не понимал, что обманываю самого себя. Просто здесь я был в полной безопасности и от Йенни и от Сусанны. Они меня ждут, все в моих руках.

Однажды утром на усадьбе поднялся невообразимый шум, — люди собирались на оленью охоту. Собак взяли на сворку, и они заливались лаем в разных углах двора, мужчины обсуждали снаряжение. Тяжело топая, кто-нибудь то и дело заходил в дом, пока фру Нирюд готовила с собой еду. Шум действовал мне на нервы. Нельзя так кричать, и вообще суетиться ни к чему.

Зато когда все уехали, на усадьбе воцарилась мертвая тишина. Работник с соседней усадьбы должен был присмотреть за скотом. Женщины вместе с мужчинами уехали на сетер, они вернутся только завтра. Вид грузовика, увозящего людей и собак, утешил меня. Еду мне оставили на кухне — я сам попросил об этом фру Нирюд, когда понял, что оленья охота и поездка на сетер традиционный ежегодный праздник.

Проходя в тот день мимо кладбища, я заметил кого-то у могилы Антона Странда и свернул туда. Это был седобородый старик, которого я часто встречал на дороге. Как бы ненароком я прошел мимо него, бросив несколько слов о погоде. Завязать беседу было нетрудно.

Старик оказался отцом Антона Странда, о Карле Торсене он говорил очень мягко.

— Конечно, мне не хочется видеть человека, который лишил жизни моего сына, оно понятно, но я не согласен с теми, кто сердится, что ему дали всего год. Он и так всю жизнь будет помнить о содеянном, в тюрьме ли, в другом ли каком месте. Трудно ему, бедняге, придется. Для нас это тяжелый удар, что тут говорить, и все-таки лучше, что убил не Антон.