Мы зашагали вниз, к усадьбе. Мать с корытом в руках вышла из курятника. Я открыл калитку, размышляя о том, кто бы это мог быть. Безусловно, не Тросет. Он и так много чего навидался. Врагов у меня хватает, только они не станут пялиться на меня в бинокль, у них совсем другое на уме, я-то знаю. Надо еще разок сходить к крепости и пошарить там как следует. Я подошел к матери. Она мыла корыто, изо всех сил скребла его своими большими красными руками, выколачивала, заливала водой и снова опорожняла.

— Пойду прокачусь, — сказал я.

Плеснув в корыто воды, она опять принялась ожесточенно скрести.

— Коров может загнать Нина.

— Конечно, езжай, — безучастно обронила мамаша и потащила корыто на место, в курятник.

— Я ведь и говорю…

— И я говорю: иди катайся.

— Скажи мне одну вещь: ну почему я должен стоять тут и оправдываться?

— Разве я кого-нибудь просила оправдываться? — с неподдельным удивлением сказала она и поплелась к дому, а на крыльце обернулась. — Возьми Юнни с собой. Нина разбушевалась, удержу ей нет. Себя девка не помнит.

Я сел в «дацун», дождался Юнни.

Хёугер расположен милей дальше на юг по реке, на Заднике. В поселке есть магазинчик колониальных товаров и маленькое кафе, в том же доме. От Мелхуса до Хёугера рукой подать — всего-навсего десять — двенадцать километров, но почти никто в этот поселок не заезжал, ведь заняться там совершенно нечем, ну разве что поохотиться в горах или поплескаться в речушке, протекающей мимо кафе.

Я выбрал дорогу, пересекавшую трубы, которые много лет назад проложили мы с отцом и Хуго. Ведь каждую весну река протягивает рукав между Мелё и Задником. Вот и теперь, пока я был в городе, Квенна заняла привычное русло и бежала по камням, виднеющимся среди деревьев. Мне нравится, что вода течет по нашим трубам. Нравится ее золотистый цвет на грунтовых мелях, нравятся блестящие камешки на дне, нравится стоять в прибрежных кустах и заманивать на крючок щук. Сразу после нереста щуки прожорливы как никогда, что хошь заглотают.

Мы ехали мимо ручья с каменным мостиком, мимо заросшего травой пятидесятиметрового откоса. Я прибавил газу, одолел подъем, миновал заброшенную усадьбу Йёрсума. Затем дорога сделала поворот и пошла под уклон — к хёугеровскому кооперативу и кафешке. Заглушив мотор, я минуту-другую смотрел на окна с рекламой давно почивших сортов пива. Потом вместе с Юнни поднялся на крыльцо и вошел в кафе. Поодаль у окна сидела какая-то девчонка. Сутулый старик чертил что-то на салфетке. Я прошел к стойке. Юнни устроился возле окна. Из подсобки появилась хозяйка.

— Миндальное пирожное и кофе, — сказал я и, поскольку раньше она всегда соглашалась, продолжил: — Я оставлю его тут на часок, ладно? Вы уж угостите его, чем он захочет. Хлопот от него не будет.

Она взглянула на меня.

— На часок, не больше.

Я положил на стойку сотенную, взял пирожное и кофе и вернулся к столику.

— Слушай, мне надо отлучиться. На часок, не больше. Можешь поиграть на автомате.

Юнни взял чашку и издал один из своих нечленораздельных звуков.

— Играй сколько хочешь. Всего лишь часок, ну, может, чуть побольше.

Он откусил кусочек пирожного. На скатерть посыпались крошки. Я взял тарелку, подошел к стойке, поставил черствое пирожное возле кассы, взял чистую тарелку и другое пирожное, вернулся к столику.

— Я скоро.

С парковки я глянул в окно: Юнни сидел, уставясь на пирожное, наверняка такое же черствое. Я перешел через мост и свернул по тропинке направо. Там, на горе, стояли два дома; в том, что ниже по склону, жила Эстер, маленькая худышка лет около пятидесяти, незамужняя, а в верхнем — Сив. Поселилась она здесь сразу после Нового года. Дом принадлежал ее малахольной тетке.

Сив была в перепачканных рабочих брюках, руки в синей краске. Секунду она с удивлением смотрела на меня, потом распахнула дверь.

— Заходи. Я стулья крашу.

Она пошла в спальню переодеться. Я стоял, вдыхая уютный запах этого дома. Что-то такое Сив клала в шкафы, и весь дом был пропитан легким ароматом не то шалфея, не то лаванды. Она вышла из спальни. Я обнял ее, поцеловал.

Всю весну я помогал ей с ремонтом. Поставил в ванной новый умывальник, поменял окна в большой комнате, выровнял лужайку. И делал все это с большим удовольствием. Мы вошли в комнату.

— Что-нибудь случилось? — спросила Сив.

— Кто-то распустил сплетню, будто я угрожал Терье Трёгстаду по телефону и собаку у него свел, мало того, я будто бы торчал у Терье под окнами да еще и виселицы на яблонях вырезал.

— Вчера в новостях про Терье упоминали. Фургон у него угнали со всей музыкой. — Она прошла на кухню, открыла холодильник, налила мне стакан джина с тоником.

Я отпил большой глоток, поблагодарил, погладил ее по волосам. Она маленького роста, пухленькая, с пышным бюстом. Лицо широкое, скуластое, глаза большие, зеленые, с карими прожилками. Так бы и смотрел на нее, день и ночь глаз не сводил.