— Идем, идем…

На площадке девятого этажа Митяй остановился.

— Вот и пришли, — сказал он.

Доцент огляделся. Стен у дома еще не было, внизу пестрыми огнями переливалась новогодняя Москва.

В руках Митяя сверкнул нож. Гардеробщик достал из кармана опасную бритву.

— Понятно, — прохрипел Доцент, отступая на край площадки.

Митяй замахнулся ножом, потом, изогнувшись в прыжке, выбросил вперед руку. Доцент едва заметным движением увернулся, в какую-то секунду оказался за спиной Митяя и двумя руками с силой толкнул его в спину.

Митяй балансировал на самом краю площадки, пытаясь удержаться. Доцент легко подтолкнул Митяя, его нога ступила в пустоту, он с коротким криком полетел вниз.

Сзади к Доценту подкрался гардеробщик. Взмахнул бритвой.

Хмырь лежал на широкой профессорской кровати, маленький и жалкий. Косой и Али-Баба сидели рядом, а Трошкин на пуфике возле трюмо.

— Больно, Гарик? — участливо спросил Али-Баба.

Хмырь потрогал шею, покрутил головой.

— Больно, Вася… — всхлипнул он.

— Чего врешь-то? — вмешался Косой. — Откуда ж больно, когда ты и голову в петлю толком не успел сунуть!..

— Молчи, — сказал Али-Баба. — Ему тут больно, — он постукал себя по левой стороне груди. — Да, Гарик?

— Да, Вася, — простонал Хмырь. — Прочти! — шепотом попросил он.

— Опять? — недовольно сказал Косой.

Али-Баба развернул тетрадный листок, исписанный крупным аккуратным почерком, и начал читать:

— «Здравствуй, дорогой папа! Мы узнали, что ты сидишь в тюрьме, и очень обрадовались, потому что думали, что ты умер…»

Хмырь заплакал.

— Интересно, — бодро сказал Косой, — какая зараза Хмыренку этому про Хмыря накапала?

— Цыц! — рассердился на него Али-Баба и продолжал чтение: — «И мама тоже обрадовалась, потому что, когда пришло письмо, она целый день плакала. А раньше она говорила, что ты летчик-испытатель».

— Летчик-налетчик, — усмехнулся Косой.

— «А я все равно рад, что ты живой, потому что мама говорит, что ты хороший, но слабохарактерный».

— Точно! Слабохарактерный… — снова перебил Косой. — Стырил общие деньги и на таксиста свалил.

— Канай отсюда, падла! Рога поотшибаю, — вскочил, не выдержав, самоубийца и вцепился в Косого. — Хунзак паршивый! Вырядился, вылез из толчка: «Битте, дритте, данке шен!»

— Кто хунзак? — Косой побледнел. — Ответь за хунзака!

— Федя! — вмешался Али-Баба. — Отпусти Гарика, Гарик в очень расстроенном состоянии.

— А ты бы помолчал, поджигатель. Кактус!

— Что ты сказал? Это я кактус, да? А ну повтори…

— Кактус, кактус, кактус! — кричал Косой на Али-Бабу.

— Хунзакут, хунзакут! — вопил Хмырь на Косого.

— Прекратите! — истошно заорал Трошкин так, что стекла задрожали.

Трое отпустили друг друга, сели на ковре, уставившись на Трошкина.

— Ну что вы за люди такие! Как вам не стыдно! Вам по сорок лет, большая половина жизни уже прожита. Что у вас позади? Что у вас в настоящем? Что у вас впереди? Мрак, грязь, страх! И ничего человеческого! Одумайтесь, пока не поздно. Вот мой вам совет!

Трошкин поднялся и вышел из спальни.

Хмырь, Косой и Али-Баба недоуменно переглянулись.

— Во дает! — сказал Косой.

Али-Баба встал, прошелся по комнате, поцокал языком.

— Правду он советует, этот ваш Доцент. Идем в тюрьму!

— Во-во! — усмехнулся Косой. — Рябому он тоже советовал-советовал, тот уши развесил, а он ему по горлу: чик! От уха до уха!

— Сколько у меня было? — спросил себя Али-Баба. — Один год! — Он поднял палец. — Сколько за побег дадут? Три. — Он поднял еще три пальца. — Сколько за детский сад и за машину? Ну пускай десять! — Пальцев уже не хватило. — Сколько всего будет?

— Четырнадцать, — сипло сказал Хмырь.

— И что вы думаете, я из-за каких-то паршивых четырнадцати лет эту вонючку терпеть буду? Которая горло по ушам режет, да? Не буду! Вы как хотите, а я пошел в милицию!

— Вась, а Вась, — с уважением сказал Косой, почувствовав в Али-Бабе новое начальство. — А я давеча ему говорю: у меня насморк, а он…

— Да хватит тебе, надоел ты со своим насморком! — Хмырь поднялся, оглянулся на дверь и пальцем поманил к себе товарищей…