Их физические тела совпадали, а ментальные – нет. У них был разный менталитет.

Тамара попятилась от этой разности, медленно пошла вперед пятками. Идти таким образом было неудобно. Она обернулась и пошла нормально, лицом вперед. Тамара уходила с вокзала и боялась, что Юра увидит ее и догонит. И ей казалось, что все люди, идущие навстречу, знают, что она сбежала, и смотрят неодобрительно.

Посреди мастерской стоял неоконченный памятник павшему воину. Пять женских фигур скорбно склонились над павшим. Воин лежал отдельно, в углу мастерской. А на его месте, на постаменте, спал скульптор, подложив обе ладони под щеку. В мастерской стоял густой, настоянный дух разбитых надежд.

Тамара приблизилась к памятнику. Женские лица были не проработаны, только намечены. Но в центральной фигуре Тамара узнала себя. Она стояла рослая, статная, склонив голову. Волосы он сделал одним тяжелым куском. Лицо почти завешано волосами, но это она. Рядом – ее мать, скорбная старуха, с комплексом овсянки, одинокой старости. Остальные три – тоже на кого-то похожи. Тамара вгляделась и узнала Лидку – круглое личико, фигура – восьмерка, рядом – мать Петька, большая, костистая, покорная в своем горе. И последняя в ряду – теща Петька, плачет, подняв руку к лицу.

Скульптор никогда не видел этих женщин из поселка Солнечный. Он писал просто скорбящих женщин. Но может быть, все плачущие люди похожи друг на друга. А может быть, он, художник, проинтуировал своими оголенными нервами сегодняшнюю боль. И каждый, кто посмотрит на памятник, увидит знакомых ему людей. Значит, все, что болит в людях, болит и в нем. На то и художник. А она – жена художника.

Как говорила та же Нелка: «За духовку надо платить». Она и платит. И знает за что.

Тамара стояла и смотрела. Плачущие женщины держали, тянули в себя. Хотелось заплакать вместе с ними.

Скульптор проснулся. Сел. Глаза – в красных прожилках. Смотрел осмысленно.

– Это ты? – проверил он себя.

– Я. Приехала.

– А ты уезжала? – удивился он.

– Я была в командировке, два дня.

– А сегодня какой день?

– Среда.

– Пьяница чертов, – горько осудил он себя.

– Но ведь ты возвращаешься? – деликатно спросила Тамара, имея в виду под возвращением его выход из запоя.

– Возвращаюсь. Только зачем?

– Работать.

– Ерунда. У меня ничего не получается.

Тамара знала за ним: он работал мучительно. Его раздирали сомнения. На творческие муки накладывалась послеалкогольная депрессия. Он тяжело и мучительно перекатывался в своем колесе.

– У меня уже мозги разжижились, скоро через нос потекут.

Он издевался над собой, но всякая ирония оборачивается жалостью к себе. Скульптор жалел себя и ненавидел.

– Глупости. У тебя все получается, – с убеждением сказала Тамара. – Это одна из лучших твоих работ.

– Ее уже сделали до меня. В пятнадцатом веке. Коровкин сказал, что я содрал с «Оплакивания Христа».

– Не содрал, а переосмыслил. И внес свое.

– Ты считаешь?

– Я просто это вижу.

– А зачем повторять то, что уже было?

– Люди страдали и в пятнадцатом веке, и в двадцатом. А павший солдат – тоже немножко Бог. Разве он не умер ради людей?

– Только в тебе моя поддержка. Ты одна меня понимаешь...

– Сиротка... Тебя все понимают.

– Правда?

– Правда, правда... А Коровкин дурак.

Он подошел к ней, прижался как ребенок в темноте. Спрятал лицо в ее волосы.

– От меня, наверное, несет, как из погреба? – виновато спросил он.

– Ерунда. Пойдем домой. Поешь горячего. Мать фасолевый супчик сварила.

Тамара повела мужа из мастерской. Он крепко держался за ее руку, как будто боялся потеряться.

– Тебя, – сказала мать и положила трубку возле аппарата. – Кто это?

Ей надо было все знать.

Тамара подошла к телефону. Она знала, что звонит Юра. Знала еще до того, как услышала его голос.

– Да, – отозвалась Тамара.

– Я сегодня уезжаю, – спокойно сказал Юра. – Я звоню попрощаться.

Тамара молчала. Ждала вопросов. Но их не было.

– Ты ничего не хочешь спросить?

– Нет. Я все понял.

– Что ты понял?

– Все. Ты должна знать, что меня нет в Москве. Ты должна быть спокойна. Поэтому я звоню.

– Когда ты едешь?

– Через час.

– Ты не хочешь меня видеть?

– Нет.

– Обиделся?

– Не в этом дело. Я разбил лицо и не хочу, чтобы ты видела меня.

– Как разбил лицо?

– Я взял у товарища мотоцикл и въехал в дерево.

– Тебе было больно?