В киоске на бульваре Османна она купила "Монд" и "Фигаро" и, остановившись на пятачке, именуемом площадью Адриена Удена, пролистала их, ничего не запомнив. Может, потому, что ничего нового не писали — по крайней мере, о том, что ее интересовало. Но и потому, что в голове у Лу была лишь одна мысль, ставшая наваждением. Она все яснее понимала, как неосторожно поступила накануне. Вчера она вздохнула с облегчением, радуясь, что сумела тайком отдать машину в ремонт, избавиться от нее хотя бы на пару дней, а теперь спрашивала себя, не было ли это идиотским поступком, не подставилась ли она.

Ее загоняли в угол, как крысу.

Допустим, завтра я забираю "фиат", езжу на нем каждый день — в общем, веду себя так, словно не имею к аварии никакого отношения. Но как только станет известна марка машины-помехи, как только в газетах напишут: белый "фиат-уно", меня возьмут на заметку как владельца и водителя такого автомобиля.

Я могу оставить машину в мастерской — просто не приехать за ней. Но так я себя выдам. В тот день, когда определят марку машины-помехи, хозяин мастерской тут же вспомнит брошенный у него автомобиль. Полиции не составит труда найти меня.

Значит, отдать машину в ремонт было не так уж и глупо.

Начнем сначала. Я забираю машину и езжу на ней, как всегда: в любой момент меня могут арестовать.

Итак. Итак, нужно забрать "фиат" и перестать на нем ездить. Продать его и купить что-нибудь другое.

Здорово! Как только полицейские установят марку машины-помехи, знаешь, что они сделают? Они тут же составят перечень всех "фиатов-уно", выставленных на продажу после 31 августа.

Нет, единственный выход — забрать отремонтированную машину, как сделал бы тот-кто-ни-при-чем, и купить себе другую, а "фиат" утопить в Сене.

Однако у Лу в помине не было таких денег. Она наискось перешла улицу Прованса, не глядя по сторонам, водитель такси едва успел затормозить, повернулся к ней и заорал: "Что, с головой совсем плохо?"

Куда уж хуже. Денег нет, да и не сможет она сбросить машину в Сену.

Как бы повел себя человек, которому вчера у ворот Сен-Клу помяли крыло? Но это же очевидно, в сотый раз повторяла себе Лу, забрал бы из мастерской свою машину и ездил бы на ней как ни в чем не бывало.

Тупик. Все-таки ей казалось, что самым безопасным будет вести себя так, словно она не имеет к аварии никакого отношения.

Прежде чем вернуться на работу, она остановилась у банкомата возле почтамта на улице Шоша. Придется каждый день снимать какую-то сумму, столько, сколько выдаст банкомат, и эти деньги не тратить. В любую минуту она должна быть готова к отъезду, возможно, она не успеет заскочить домой, ей надо иметь при себе как можно больше наличных.

Вечером, возвращаясь в Вирофле, она попала в пробку на Севрском мосту. Машины почти не двигались, и вдруг ее охватил страх, как будто на плечи вспрыгнула дикая кошка. В голове вертелась фраза, попавшаяся ей сегодня в газете, она уже не помнила в какой. Три строчки о телохранителе, по которым она скользнула взглядом, должно быть, отложились в сознании; эти строчки внезапно вспыхнули перед ней. "Состояние Тревора Рис-Джонса крайне тяжелое, — писала газета, — он получил множественные переломы, особенно пострадало лицо. Он не может разговаривать, следователям придется подождать с расспросами несколько дней".

Еще несколько дней, высчитала Лу, и его допросят. Ему станет лучше, и даже если он не сможет говорить, он напишет. Он сидел рядом с водителем — он, единственный выживший, сидел на "месте смертника". С этого места он лучше всех мог заметить машину-помеху на въезде в тоннель и записать ее номер.

Бомба замедленного действия, подумала Лу, еле-еле двигаясь по мосту. Когда она взорвется? Сколько еще ждать? Сколько еще она будет как сумасшедшая хвататься за газету, трястись над каждым словом? Только не плакать, сказала себе Лу. Я не заслужила такого. Почему это случилось именно со мной?

*

В эту ночь опять она спала мало и плохо. И проснулась очень рано, открыла глаза, чтобы избавиться от кошмара.

Она лежит в разбившемся "мерседесе", на полу, что-то давит на нее, она задыхается. Хочет позвать на помощь, но голоса нет. Она чувствует, что скоро умрет. Видит, как открывается дверца машины, фотографы склоняются над ней, их лица перекошены кривой ухмылкой, потом фотокамеры превращаются в один огромный экран, щелкают, щелкают, щелкают вспышки. Как всегда, она пытается закрыть лицо руками, но руки не слушаются. Фотографы снимают как заведенные, наконец-то они получили возможность работать без помех.

В комнате было еще темно, и Лу с трудом верилось, что она цела и невредима. Снова заснуть она не смогла, лежала и смотрела, как начинает светать.

Она встала первой и в тишине поджарила хлеб. Слушать радио не было сил. Она больше не могла слышать ни слова об этой принцессе, об этом "мерседесе", об этой аварии.

Ей казалось, что кошмар вот-вот улетучится — от запаха хлеба, от ясного утра, от того, что в кухню нагрянет Ивон. Но когда она осталась одна в наполненной светом квартире, всюду, куда бы она ни бросила взгляд, маячили хищные лица фотографов.