— Там заработки больше и хозяева не такие уроды. Уверяю вас, если бы владельцем здесь не был мой муж… — Она не договорила фразу до конца.

В тунисском магазине на авеню Мориса Тореза в Иври, настоящей тунисской лавочке с продавцом-тунисцем, где торговали пластмассовой посудой made in Tunisia и шмотками, без особых формальностей привезенными из Туниса, — вещами вполне одноразовыми, хозяин объяснил ей, что здесь работают семьями, что у него есть две дочери и их мать, то есть его жена, и еще мать его жены.

В двух шагах от мельницы Иври, в "Биржит", где все продавалось со скидкой, о чем покупателей извещали огромные желтые ярлыки, мужчина в черном — весь в коже и весь в черном, — рассказал ей, ни на минуту не прекращая складывать футболки, что у него была продавщица, ее звали Биржит, он дал своей лавке ее имя, и не только имя, чего бы он только не отдал этой девушке, но она предпочла ему… ну, он, конечно, не собирается рассказывать всю свою жизнь, но эти продавщицы, с ними покончено, он слишком к ним привязывается, слишком сильно и слишком быстро, а кроме того, дела идут не совсем хорошо, особенно после 93-го года, да и до 93-го тоже, а что касается Биржит, я бы на ней женился, понимаете, я был готов на ней жениться, но у меня даже времени не было на… Лу купила комплект из четырех пар трусиков за десять франков, лишь бы прервать этот поток.

Днем она решила изменить тактику и обошла рестораны, кафе и закусочные. Сверху, с холмов Иври, она заметила низину, манившую голубой дымкой, спустилась, перешла один из мостов-близнецов, носящих имя Нельсона Манделы, откуда видно было место слияния Сены с другой, такой же широкой рекой — Лу без особой уверенности нарекла ее Марной, — и оказалась в Шарантоне.

Она попала в другой мир. Слева и справа от дороги тянулась бесконечная стройка. Здесь дюжинами возводились жилые комплексы, тут — "Дом на холмах", там — "Прекрасная деревушка", из желтого, белого или розоватого камня.

Наконец она выбралась на давно достроенный широкий проспект, классическую парижскую улицу с обычным набором баров и ресторанов. Она предложила свои услуги в "Божоле", в "Зеленом бамбуке", в "Альянсе", в "Париже". "Оставьте ваш адрес", — сказали ей в "Бальто", и она не смогла сдержаться: "А вы бы оставили на моем месте?" Надежда мелькнула только в "Опушке", да и то всего на минуту. Это заведение было определенно побогаче предыдущих, да и сам квартал тоже, за "Опушкой" виднелся парк, деревья, лужайки. "Работа? — переспросила дама неопределенного возраста в костюме рубинового цвета. — В принципе, это возможно".

Это невозможно, повторяла про себя Лу, у нее такой взгляд, словно она меня раздевает. Так оно и было. "Что касается одежды, — сказала дама, — понадобится что-то более кокетливое, понимаете, о чем я? Что-то более женственное", — и Лу решила отложить поиски на следующий день, на сегодня с нее довольно.

Нельзя сказать, что положение совсем отчаянное, по крайней мере с финансовой точки зрения. "Последний день, — кричал с карусели Пьеро, — последний день лета, не пропустите, не пропустите!" Небольшое ярмарочное гулянье около церкви притягивало взгляд и слух. Лу съела порцию жареной картошки в какой-то пивной; метров через двести, в баре "Эколь", медленно-медленно выпила лимонадного пива. Погода была хорошей, в такие дни она обычно устраивалась на террасе. Но теперь в ее жизни не было ничего обычного, нормального, само самой разумеющегося, и Лу спряталась от посторонних взглядов в дальнем помещении. Там она оказалась в одиночестве. Никогда в жизни я не была так одинока, вынуждена была она добавить, и потом — ну же, шевелись, действуй. На стене висел план городка, она поднялась, чтобы рассмотреть его вблизи, и увидела, что парк с высокими деревьями — не что иное, как Венсенский лес. Она никогда не бывала там, но слова бандерши в рубиновом костюме навели ее на мысль, что ближе к вечеру в этом месте должно быть большое скопление полицейских; она решила отложить лесную прогулку на следующий день.

Она пошла дальше в поисках пристанища на ночь. В новой части Шарантона из гостиниц ей попались лишь "Ибис" и "Новотель".

— Маленький недорогой отель? — переспросила какая-то дама в возрасте. — Но в Шарантоне не осталось ничего дешевого. Все теперь дорого, из-за леса.

В конце концов на самой окраине, на авеню Маршала де Латра, служившей местной окружной дорогой, Лу обнаружила третьеразрядный отель. Она попросила номер подешевле, увидела, что за такую цену не предполагается наличия окон, и вышла из номера, даже не оставив там вещи. В шесть часов вечера, в последний день лета, слишком рано усаживаться в темноте перед телевизором. И кроме того, дневные газеты уже поступили в киоски, она достаточно откладывала, нужно заставить себя прочитать хотя бы одну.

Повернув обратно в сторону Сены, к уцелевшей части старого Шарантона, она прошла мимо прачечной, выглядевшей, вопреки обыкновению, не слишком угрюмо, и решила зайти туда на минутку. Я начинаю учиться убивать время, как иммигранты, осознала она. Это я-то, без пяти минут эмигрантка! Впрочем, эмигранты, иммигранты — не все ли равно; вопрос лишь в том, с какой стороны смотреть: те, кого называют иммигрантами, сами себя, наверно, считают эмигрантами.

Когда, с "Монд" в руках, она вернулась в прачечную, то поняла, почему ее так сюда тянуло. Из-за публики, состоящей в это время исключительно из негритянок, казавшихся сестрами, высоких веселых красавиц в кричащей одежде.

Лу провела там сорок минут, хотя чтение "Монд" не отняло у нее много времени: во всех газетах она мигом пробегала хронику и смотрела в рубрике "За рубежом", пишут ли еще о леди Ди. Вернее сказать, она провела там столько времени, сколько потребовалось стиральной машине, чтобы завершить программу №3 "Экономичная стирка". Лу казалось, что здесь она в надежном укрытии — среди смеха и гвалта черных Юнон, и еще, наверно, из-за шума стиральных машин. Пока стирались ее футболка и джинсы — когда отжим закончится, это будут уже другие вещи, не те, что она надела на себя в гостинице на севере Парижа (гостиница на севере, гостиница из фильма, шум стиральной машины, несуществующая гостиница), — Лу убедилась, что газета больше ни словом не упоминает о принцессе в тоннеле Альма — барабан все еще крутился — и по-прежнему ни слова об утопленнике из Обервилье или о "фиате", вытащенном из воды, — барабан крутился с беспощадной неторопливостью стенных часов.