Получив эти сведения, Лекок сел в фиакр. Улочка Бют-о-Кай, куда своих седоков быстро доставил папаша Папийон, немного походила на бульвар Малерб. Неужели там живут миллионеры? Об этом нельзя было догадаться. Достоверно было известно одно: обитатели улочки знали друг друга, как в деревне. Первый же встречный, у которого молодой полицейский спросил о госпоже Полит Шюпен, вывел его из затруднительного положения.

– Добродетельная Туанона живет вон в том доме, справа, – ответил он. – На самом верху лестницы, дверь напротив.

Указания были настолько четкими, что Лекок и папаша Абсент сразу нашли жилище, которое они искали. Это была унылая, холодная мансарда, выложенная плиткой, довольно просторная, освещаемая подъемным слуховым окном.

Потрескавшаяся кровать из орехового дерева, колченогий стол, два стула и скудная хозяйственная утварь составляли ее обстановку. Однако, несмотря на бедность, здесь все сверкало чистотой. И даже можно было есть с земли, как образно выразился папаша Абсент.

Когда полицейские появились на пороге, они увидели женщину, которая шила мешки из грубого полотна, сидя посредине комнаты, около окна, чтобы свет падал прямо на ее рукоделие.

При виде двух незнакомцев женщина приподнялась, удивленная, даже немного испуганная. Когда они объяснили, что у них к ней долгий разговор, она встала и предложила сесть.

Но старый полицейский уговорил ее снова сесть. Он остался стоять, а Лекок расположился на другом стуле. Молодой полицейский быстро осмотрел обстановку и оценил женщину.

Она была маленькой, немного располневшей, словом, совершенно обычной. Копна жестких черных волос, спускавшихся низко на лоб, и большие выпуклые глаза придавали ей вид затравленного зверя, которого постоянно бьют.

Возможно, прежде она обладала тем, что принято называть дьявольской красотой, но теперь она казалась такой же старой, как и ее свекровь.

Горе, лишения, непосильный труд, ночи, проведенные при лампе, слезы, лившиеся ручьем, побои – от всего этого поблек цвет ее лица, глаза покраснели, а на висках появились глубокие морщины. Однако от нее исходила врожденная честность, которую не сумела уничтожить среда, в которой она жила.

Ребенок совершенно не походил на мать. Он был бледным, тщедушным, с глазами, сверкавшими фосфоресцирующим огнем, с волосами грязно-желтого цвета, который принято называть парижской глазурью.

Одна деталь взволновала обоих полицейских. На матери было неказистое ситцевое платье, но малыш был тепло одет в одежду из грубого драпа.

– Сударыня, – вежливо начал Лекок, – вы, несомненно, слышали о тяжком преступлении, совершенном в заведении вашей свекрови.

– Увы!.. Да, сударь.

И она живо добавила:

– Но мой муж не может быть к этому причастен, поскольку он в тюрьме.

Это замечание, заглушавшее подозрения, разве оно не свидетельствовало о том, что женщину терзает жуткий страх?

– Да, я знаю, – продолжал молодой полицейский. – Полита арестовали дней пятнадцать назад…

– О!.. Причем несправедливо, сударь, клянусь вам. Он, как всегда, пошел на поводу у своих дружков, подозрительных типов. Он такой слабохарактерный. Когда вино ударяет ему в голову, с ним можно делать все, что угодно. Сам он не причинит зла и ребенку. Достаточно на него посмотреть…

Говоря, она бросала пламенные взгляды на плохую фотографию, висевшую на стене. На фотографии был изображен отвратительный косоглазый негодяй с кривым ртом, над которым виднелись реденькие усики, с волосами, прилипшими к вискам. Это был Полит. Не стоило заблуждаться: несчастная женщина по-прежнему любила его. К тому же он был ее мужем.

За этой немой сценой, где бушевали страсти, последовала минута молчания. В этот миг дверь мансарды тихо отворилась. Мужчина просунул голову и тут же отпрянул назад, глухо выругавшись. Потом дверь закрылась, ключ заскрежетал в замочной скважине. На лестнице послышались быстрые шаги.

Сидя в мансарде спиной к двери, Лекок не мог видеть лица странного гостя. Быстро обернувшись на шум, он скорее догадался о движении, чем заметил его. Однако у него не было ни тени сомнений.

– Это он, – воскликнул он, – сообщник!

Благодаря своему положению папаша Абсент видел незваного гостя.

– Да, – подтвердил он, – я узнал человека, который вчера напоил меня.

Разом вскочив с места, полицейские бросились к двери. Они изо всех сил старались ее открыть, но все их усилия были напрасными. Дверь сопротивлялась, держалась крепко, поскольку была монолитной, дубовой. Владелец дома купил ее по случаю, когда сносили какое-то здание, вместе со старым прочным замком.

– Да помогите же нам, – обратился папаша Абсент к удивленной, объятой ужасом жене Полита. – Дайте нам лом, какую-нибудь железяку, гвоздь, что-нибудь!..