То был первый Узбеков шаг. Далее незамедлительно последовал и второй.

Сарай к тому времени настолько пропитался духом веры покорных, что когда наставник царевича в изгнании, глава хорезмского духовенства муфтий Имам-ад-дин Эльмискари (тоже как раз в те поры будто ненароком оказавшийся в Золотой Орде!) провозгласил новым ханом Мохаммада Узбека, то в стольном ордынском городе не много нашлось защитников законного престолонаследника. Враз выяснилось, что даже среди высоких нойонов и прочих начальников, при Тохте поклонявшихся Вечно Синему Небу, оказалось изрядно тайных приверженцев Алкорана. Что уж говорить про остальное сарайское население, главным образом состоявшее из оседлых торговцев-магумедан, которые восторженно и поспешно прокричали Узбека царём.

А не согласны - головы с плеч! Впрочем, пока Узбек довольствовался малой кровью крикливых бохшей и лам. Их отрубленные головы в остроконечных колпаках нарочно воздевались на колья и выставлялись на базарах и перекрёстках улиц в назидание остальным сомневающимся.

Однако с таким решением, разумеется, не мог согласиться сын Тохты Ильбассар. Но, как ни гнал он коней, долог путь ему лёг от Дуная до Ахтубы. Словом, Ильбассар вернулся в чужой город. Но он ещё не знал того. К тому же, уверенный в своём праве, он проявил удивительное легкомыслие, недостойное чингисида.

Вместо того чтобы по всему необозримому Дешт-и-Кипчаку, ушей которого ещё не достигли пронзительные и заунывные крики сарайских мулл, собрать могучую силу и двинуть её на мятежную столицу, Ильбассар въехал в Сарай с отрядом всего в полутысячу багатуров. На что, спрашивается, понадеялся?

А Сарай встретил Тохтоева сына празднично украшенными улицами, переполненными людьми. Вероятно, царевич подумал, что горожане высыпали на улицы для того, чтобы встретить его. Он ехал и умилялся, готовый простить своим подданным даже измену, если она и была.

«Да полно, какая измена? То все неверные слухи, исходящие от завистников и врагов, которые, конечно, рады б были смутить Сарай. Но разве есть у них силы поколебать Великий Джасак и веру монголов в справедливость Вечно Синего Неба?»

А возле дворца Ильбассара приветствовали все те же отцовы визири, нойоны, начальники…

«Да ведь точно не было и не могло быть измены!»

–  Сойди с коня, - сказали ему.
– Мы ждём тебя, чтобы поцеловать твои руки.

–  Я знал, что вы будете верными, - ответил царевич и покинул седло.

И они убили его.

Это убийство послужило знаком ко всеобщему избиению. Теперь уже кровь полилась обильней. Резали недорезанных ламаистов, били тайных и явных приверженцев Тохтоева дома, били своих же татар, что не захотели сменить древний ракой ради веры арабов, конечно же, били всласть и всех остальных: сарайских русских, и иудеев, и латинян… Словом, или неверных. То был ещё один шаг Узбека.

После сарайского побоища немногие в нём уцелели из тех, кто действительно был предан Тохте и древнему безымянному Богу. Но вот что примечательно: Узбек почему-то не тронул высшую монгольскую знать, не тронул он и ближайших родичей того, кто и самому-то Узбеку оставил жизнь лишь по случайному недогляду и недомыслию юности. Не тронул ни жён Тохты, ни других сыновей, ни жён его сыновей, ни племянников, ни жён тех племянников…

Сарай был подавлен и восхищен милосердием Узбека. Новый хан был велик и непостижим, как загадочна и непостижима его вера. Ужели так милосердна она? А Узбек, едва утвердившись в ханском дворце, будто нарочно испытывая терпение и вызывая непокорных на откровений бунт, начал требовать и от степняков, чтобы они немедленно отказались от былых заблуждений и поголовно обратились в новую веру. Именно так: собранных Чингизом в единый народ татар Мохаммад Узбек решил ещё крепче и нерушимей сплотить все подчиняющей верой в единого Бога. То был неслыханный, возмутительный вызов!

Дешт-и-Кипчак бурлил ключом, готовый смести с лица земли омагумеданившийся Сарай и его нового властелина, посмевшего указывать свободным монголам, в какого Бога им веровать! От кочевья к кочевью, загоняя коней, летели гонцы, кипчаки набивали стрелами колчаны, ладили походные далинги и уж полнились их баклаги арькой, от которой они должны были захмелеть на пиру в честь победы над тщеславным хорезмским выскочкой.

Узбек говорил: смиритесь перед волей моего Всемогущего Бога Аллаха здесь, на земле, и тогда на Небе вы получите вечную жизнь без забот и хлопот, сладкую, как урюк.

Ха, - смеялся в ответ Дешт-и-Кипчак - зачем нам вечная жизнь, сладкая, как урюк? От того урюка лишь скулы сводит да в пузе несытно! Настоящий кочевник и на земле должен брезговать сладкой роскошью, так зачем нам урюк на Небе? Мы люди другого Закона! Великий Джасак не требует от нас покорности! Великий Джасак требует верности! И Вечно Синее Небо, и наш древний Бог отличают отнюдь не покорных, но свободных и смелых. И если на земле наша жизнь кисла, как кумыс, горька от пота и дыма, солона от крови, а сладка лишь от арьки да женской ласки, так и на Небесах нам не нужно иной!