–  А то, нешто мы нехристи, ради примысла давить родичей? Эдак-то ведь лишь татары с неугодными расправляются! Или они для тебя закон? Тохтай сколь братьев своих придавил, чтобы едину возвыситься!

–  Что мелешь-то? Уймись, Сашка! Не до тебя ныне!

–  Ты уймись, бешеный!

–  Да тише вы, тише!

–  Не доводи до греха!

–  Коим грехом пугаешь? Или и меня удавить велишь, как Константина Романовича? А, брат, ради выгоды?
– Если бы могли взгляды искру высечь, так уж полыхнула бы горница!
– Не удивлюсь, брат! Коли ты попрал закон, так нет у тебя закона!

Юрий вскочил лавки с перекошенным ненавистью лицом. Кажется, миг - и бросится, да и рука уж шарит по поясу, ищет железо.

–  Да что ж это!
– Иван кинулся между братьями.
– Уйди, Сашка!

–  Ты, Иван, ты, молчушник, подбил его! Знаю!
– оттолкнул Александр Ивана.
– На обоих вас кровь! Бесы вас водят! Знамо водят пошто - потому что Михаил вам недосягаем!

–  Вон пошёл! Вон!
– завизжал по-бабьи Иван. Наконец Юрий уцепил длинный поясной нож:

–  Убью тебя, непочетника!

Александр, будто осёкшись, мрачно поглядел на Юрия, сказал тихо:

–  Говорю же, зарежешь… - И усмехнулся вдруг весело: - вон попробуй… - И сам потянул из ножен короткий меч, которым владел отменно.

–  Да что ж это, братья? Ну, полаялись, так и будет, ить един у нас батюшка… - запричитал Иван, будто уж хоронил не одного, так другого.

Но Александр, ещё миг потягавшись с Юрием взглядом, развернулся и стремительно вышел из горницы.

–  Да что ж это? Ай, чтой-то будет!
– проскулил ему вслед Иван.

Юрий подрагивающей рукой поднёс к губам достакан хмельным мёдом, выпил, обтёр усы рукавом и подмигнул брату:

«Что-то будет!..»

А в Сарае, как раз о ту же пору, был казнён князь Василий Романович.

Как уже говорилось, последствия этих убийств могли оказаться самыми благоприятными для Москвы. Но Тохта, видать, опять не захотел услышать Кутлук-Тимура - великое Рязанское княжество перешло, конечно, не к Юрию, а к пронскому князю Ивану Ярославичу Однако и это во всех отношениях было уже хорошо для Юрия и Ивана: во-первых, Рязань более не грозила войной, во-вторых, Коломна окончательно стала Московским пригородом. Словом, по присказке: чего ни есть, а и то дай сюда!

Да, в общем, чего и ждали…

Но было и неожиданное. Из Москвы в Тверь сбежали младшие братовья Александр и Борис. То был удар! В самый дых!

Случалось, бояре из Москвы уходили, бывало, своеземельцы бросали наделы, не вынеся тяготы от своих же московских корыстников, ясное дело, холопы бежали… но чтобы княжичи убегли! Да не куда-нибудь, а к главному супротивнику! Это в умах не укладывалось, а потому поползли по Москве зловещие слухи, один темнее другого: то ли братья хотели Юрия убить, то ли Юрий братьев, то ли ещё чего…

В тот год вообще не ладно на Москве было. В июне град пал с небес. Да такой, что не только овощ на огородах побил, но даже птицу иную. Дохлых уток да кур бессчётно по прудам вылавливали и по улицам собирали. И то, разве кура выдержит, если ей споднебес пусть и яблоком садануть? А Божий град - не яблоки! Хотя некоторые градины величиной как раз хорошего яблока достигали. Видано ли такое?

Однако и то не беда, коли есть беда горшая.

Спустя неделю вроде бы ни с того ни с сего полыхнула Иринина слобода. В одночасье выгорела целая улица вместе с затейливым теремом. Пятилетнюю Софью, Юрьеву дочку, чудом спасли. Но в том огне вознеслась на небо душа бессчастной переяславской боярышни. В деревянной Москве пожары свирепствовали часто. В том, что сгорела слободка княгини-затворницы, злого умысла не увидели, да и вряд ли он был, однако же Божий промысел в том пожаре явлен был очевидно. Прибрал Господь к себе Ирину, которую москвичи (не без оснований на то) почитали при лихом муже чистой мученицей. Да недолго и промаялась, бедная…

Но и то не все! Как по присказке: из огня да в полымя!

От татар пригнали табун в полутысячу ясских жеребцов, купленных в завод за груду серебряных гривен, а те жеребцы, видать, хворь с собой принесли. Сначала в Красном селе, затем и в Коломенском, где располагались княжьи конюшни, лошади одна за другой стали падать, исходя жёлтой пеной. Костоломы-знахари только руками разводили: ништо не сделаешь - мор! Была опаска, как бы этот лошажий мор на прочий скот не перекинулся.

А тут и люди чахнуть вдруг начали. Да не вдруг! Говорю же, по всему год тяжек был. То бесснежье, то град, то засуха! К тому же ещё по осени внезапный ранний мороз побил хлеб, а посему к весне парод в Москве оголодал начисто. В торговых рядах такая дороговизна образовалась, что не подступишься. Чернь корье ела, собак, кошек резали…

От голода, знать, и болезнь пришла. Да престранная! Харкнет человек кровью, три дня лихоманка его побьёт, жар с потом всю влагу из тела выгонит, а на четвёртый день он и преставится. Причём выборочно та болезнь по городу шествовала: на Остожье плач в домах, на Подоле лишь крестятся, а за Москвой-рекой и вовсе в затылке не чешут. Конечно, не так как в великий чумовой мор - не сотнями, не десятками и даже не целыми семьями свозили покойников в скудельницы на общее погребение, а всё же, в сравнении с обычным-то годом, гробов у ворот заметно прибавилось. По всем церквам велено было служить молебны.