И вдруг прямо перед ней оказался мужчина — огромного роста, с грозными очами и густой черной бородой. Во сне или наяву, Дивляна вздрогнула, будто пламя лучины под порывом ветра, затрепетала — казалось, вот-вот погаснет от ужаса. Опускаясь, она поднималась, как и положено в мире Той Стороны. И к кому пришел ее ведогон?

— Я-то рать веду без устали, — заговорил мужчина, и голос его раскатывался гулким грохотом по краю неба, заполняя мир и пропадая отголосками где-то вдали. В нем слышался напор жаркого ветра и свежесть дождевых облаков, и Дивляна чувствовала жар и холод одновременно, прикасаясь к разным сторонам его неизмеримой сущности. — Сберегаю я восточный край, отворяю путь солнцу пресветлому — тебе, дочь моя любезная! Ты иди-ка, дева Солнцева, на рубежи земли полянской, где гремят-звенят вои мечами, где кровь-руда наземь падает, Марене Темной чашу хмельную подносит! И кто имя мое не призывает, на рать идучи, тому нет от меня пути в Правь небесную! Кто богов и предков забыл, богами и потомками забыт будет! Путь тому — в Навь темную, в Забыть-реку, в реку Огненную, где и сгинуть ему до конца веков!

И что-то темное, страшное мелькнуло перед глазами — неоглядно широкое поле под серым небом без солнца и звезд, засыпанное чем-то серо-черным… то ли снегом, то ли пеплом… Вдали полыхнуло, словно река, полная огня, устремилась к небу… И все пропало. Как будто сорвавшись с высоты, Дивляна рухнула вниз, давясь криком ужаса, — и очнулась на собственной лежанке. И опять, как уже не раз бывало с ней, душа не сразу утвердилась на обычном месте в теле, а еще какое-то время трепетала, привыкая и настраиваясь на простую земную жизнь, время и пространство. Сердце колотилось, по телу прокатывались жар и озноб, рубашка липла к потной коже, ребенок беспокойно ворочался.

Зато теперь Дивляне сразу стало ясно, где она была, кого повстречала и что ей хотели сказать.

— Я видела! — Она поспешно села, не заботясь, что может разбудить притихшую девочку.

— Что? — Елинь Святославна сама, кажется, задремавшая сидя, вскинулась и посмотрела на нее. — Сон видела?

— Не сон… Я видела Перуна! Он недоволен, что князь не принес ему жертв перед походом, и грозит не дать победы! Даже хуже…

— А ведь говорили мы ему! — Старая воеводша всплеснула руками. — Говорили! Нет, вишь, некогда ему богов почитать! Все греки! Смутили они его своим богом, вот он к своим никак дороги и не найдет!

— Что будем делать?

Дивляна и раньше, конечно, с тревогой думала, что будет с ней и детьми, если Аскольд потерпит поражение. Но теперь оно стало почти неизбежностью, а с ним и все самое худшее, что она только могла придумать. Почти неизбежностью…

— Я расскажу людям! — Она приподнялась, будто намереваясь вылезти из постели, но с животом ей было бы слишком неловко перелезать через Предславу, да и вспомнила, что на дворе поздний вечер и люди спят. — Завтра! Я сама принесу жертвы, если он не захотел!

— Ну, куда уж ты сама! Это дело не бабье, будто не знаешь! Кого бы взять… — Елинь Святославна задумалась и по привычке вздохнула: — Ах, Турушки нет! Как Перун любит его, во всех походах удачи давал. Уж он бы… Да и мужиков всех увел…

— Найдем кого-нибудь! — Дивляна отмахнулась. — Не все же мужчины ушли. И я помогу. Я — Огнедева, дочь Перуна. И со мной — будущий воин! — Она улыбнулась и положила руку на живот. Ребенок шевелился, будто подтверждая ее слова. — Я принесу жертвы от имени моего сына! И Перун примет их!

— Ну, вот уж великий витязь вырастет, если еще до рождения с Перуном будет говорить! — усмехнулась старуха. — Не слыхала я о таком, а уж на что пожила… Ну да тебе виднее…

Ночь в полянском стане прошла спокойно. Утро выдалось солнечным, но ветреным; ветер быстро тащил облака, словно торопился покончить с неотложными делами. Облака — белые, серые, черные — бежали, точно стадо овец, подгоняемое псом, и казалось, что сейчас с неба раздастся блеяние.

Но раздалось скорее рычание — тот небесный пес подал голос, сердясь на непослушное стадо. Где-то над лесом прогрохотал далекий гром.

— Перун-батюшка с нами! — приговаривали ратники, оглядывая темнеющий небокрай.

И еще до полудня прискакал гонец. Войско Мстислава вышло из-за леса и теперь приближалось. Оно шло пешком: стало быть, Мстислав высадил свое ополчение и дружины из лодей еще вечером, на достаточном удалении от Аскольда, чтобы дать воям спокойно отдохнуть. Но теперь час настал, деревляне шли на битву. Аскольд кивнул отроку, и в тот же миг затрубил рог, дружины разом сдвинулись с места, все побежали в разные стороны, к своему оружию и снаряжению.

Начали строиться: род к роду, дружина к дружине. В середине Аскольд поставил своих кметей и ополчение Киева, возглавляемое воеводой Хортом, а по сторонам поместил полки бояр Державы, Братилюба, Заряни и Суровца. Отдельной дружиной стояли многочисленные зятья старейшины Угора, многие со своими братьями и челядью, а возглавлял Угоричей муж старшей дочери Умилы, козарин Арсупай. Мельком вспомнился Белотур: сейчас бы ходил тут в своем привезенном из Ладоги варяжском шлеме, в рыжей кожаной рубахе под кольчугой… Укололо неожиданное сожаление, что его нет… Аскольд недолюбливал двоюродного брата, ревновал к нему и опасался соперничества, но в такие мгновения присутствие Белотура успокаивало, внушало чувство надежности и веры в победу. Но… он все-таки оказался изменником! Ведь его звали на помощь, а он не пришел! Аскольд стиснул зубы, чувствуя острый приступ злобы на брата. Ничего! Бог даст, он сам разделается с Мстиславом, а там поглядим, посмеет ли в дальнейшем племя радимичей отказать в чем-то киевскому князю!