— Княгине-матушке пирог принесла! — Женщина обернулась. — Спекла с утра, дай, думаю, матушке нашей поднесу! Уж как мы благодарны ей, как рады, спасительница она наша!

— Челяди отдай. Пусть Кудеря примет, — подавляя досаду, велел Аскольд, но в душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— А что же княгиня? Позволь поклониться ей — или она не встала? Здорова ли голубушка наша? — На простодушном лице бабы отразилось живое беспокойство.

И эта туда же! Почему им всем столько дела до этой женщины? Почему никто не спросит, здоров ли он, Аскольд?

— Не встала. Она… ей неможется, — вынужден был солгать князь, надеясь, что всем известное положение жены поможет объяснить, почему она не выходит, и держать всех этих баб на расстоянии.

— Ой, матушка моя! — Воибориха взмахнула руками, в которых бережно держала пирог. — Не началось ли? Что с ней, Кудеря? — обратилась она к челядинке, ответственной за хранение припасов, в это время вышедшей из сеней.

Та хотела что-то ответить, но, перехватив свирепый взгляд князя, осеклась. Сказать ей было нечего — она, разумеется, знала, что ночью княгиню увезли из дома, но понятия не имела, что и кому можно об этом говорить.

— Пирог прими, — распорядился князь. — Для княгини. А ты, баба, ступай восвояси, не беспокой ее.

Воиборова баба отдала приношение, поклонилась сеням и ушла, но по ее озабоченному лицу Аскольд понял, что неприятности далеко не кончились. Тем не менее он постарался не подать вида и отправился в гридницу — там собирались старейшины, обсуждая подготовку к грядущим сражениям. Когда он вошел, они как раз толковали о новом принесении жертв. Избыгнев доказывал, что ввиду тяжести обстановки нужно уважить Перуна как следует и принести ему человечью голову, а жрецы отвечали, что на такое нужно сперва спросить волю самого Перуна — действительно ли он этого желает. Аскольд сел на свое место и невольно поморщился. Человеческого жертвоприношения он ни в коем случае не допустит… Вот разве что… Нет, женщина не годится. Перуну подносят мужчин, парней или иногда молоденьких девиц — если стоит тяжелая засуха и выходит, что отмыкающему небесные воды требуется жертва-невеста. Правда, такая женщина — иное дело… Но удастся ли убедить жрецов, что Перун жаждет заключить в объятия свою возлюбленную дочь?

За разговорами о снаряжении полков он почти позабыл о жене, но через какое-то время на пороге вдруг встала старая воеводша Елинь. При виде ее у Аскольда защемило сердце. Тем более что старуха смотрела прямо на него.

— Здравствуй, княже. — Она поклонилась, и старейшины, заслышав ее голос, прервали разговор и стали оборачиваться. Женщине нечего было делать в гриднице, и раз уж она пришла, значит, есть причина. — Прости, что тревожу, от важных дел отрываю. И вы, мужи нарочитые, простите. Куда жена твоя подевалась, княже? И в доме ее нет, и никто не видал. Челядь молчит. И Славуня пропала, и няньки ее нет нигде.

Старейшины разом повернулись к князю и уставились на него в ожидании ответа. А он вдруг понял, что ему совершенно нечего сказать. Елинь Святославна пристально смотрела на него, и язык не повиновался, на ум не шло подходящей лжи. Жена пошла прогуляться — так должна ведь вернуться. Уехала… куда уедет женщина на самом пороге родов? Какие-нибудь жертвы Рожаницам приносить — так эти дела старая Елинь знает гораздо лучше его.

— Как это — нет? — Он с усилием нахмурился, отчаянно боясь того, что его удивлению не поверят. У него вдруг появилось ощущение, будто он обокрал всех этих людей — весь Киев, все племя полян, и в душе зайцем дрожал страх вора, который вот-вот будет схвачен за руку. — Куда девалась?

— Я тебя о том же спрашиваю.

Аскольд решительно встал и направился вон из гридницы — главным образом для того, чтобы выиграть еще немного времени. Запоздало он сообразил, что избавиться от жены еще не главная трудность — гораздо труднее будет объяснить ее исчезновение всем этим людям! Они видят в ней залог своего благополучия, свою богиню и заступницу. Даже ему, князю и ее мужу, они не позволят самовластно распоряжаться Огнедевой. По сути он украл величайшую драгоценность у каждого из этих людей. Он князь… но их много. И без них он ничто.

Во дворе толпилось почему-то много людей — мелькнуло озадаченное лицо Воибора рядом с его бабой, по виду которой было ясно, что именно она заварила всю эту кашу. У самого порога стоят рядом Годослава с Гусляной, три или четыре Угоровны, Боживекова баба со всеми невестками и внучками, еще кто-то…

При виде князя все встрепенулись, загомонили, на сотню голосов задавая один и тот же вопрос, на который у него не было ответа. Поэтому Аскольд сделал вид, что не замечает их. Он шел через собственный двор, как через поле битвы, и в мозгу билась одна мысль: «Что делать? Как оправдаться? На что свалить?» Спиной он чувствовал пристальный взгляд бабки Елини и запоздало пожалел, что не приказал увезти и ее тоже. Тогда некому было бы спрашивать с него ответа, а остальному Киеву можно было бы сказать, что княгиню с дочерью увезла старуха — прятать от ворогов! Но раньше не подумал, а теперь эта ошибка может дорого ему обойтись!

Под сотней взглядов он заставил себя перешагнуть порог собственной избы — и споткнулся. По толпе пролетел крик, будто князь у них на глазах сорвался с обрыва в Днепр. Уцепившись за косяки, Аскольд сумел удержаться на ногах, но после озаренного солнцем двора в избе казалось слишком темно, и он ничего не видел.

— Княгиня! Жена! Домагостевна! — выкрикивал он, бессмысленно переходя из одного угла в другой, от лавки к лавке, от божницы к печке, от женина ларя к занавеске возле ложа, и это было похоже на какую-то колядошную игру.