Побежали, конечно, к войску. Там был кое-кто из старейшин, которые оставались при своем родовом или волостном ополчении. Услышав жуткие новости, они собрались на совет. Верить или не верить, не знали, но приказали людям вооружаться и готовиться выступать.

Войско двинулось к городу, но сильного ратного духа в нем не замечалось. Оно осталось без головы: без князя, без воеводы, почти без старейшин. Те, что имелись, не были готовы руководить таким множеством людей и отвечать за судьбу всего племени, а главное — не знали, что теперь делать. Сражаться? Просить о переговорах? Или просто бежать, уводя в леса тех, кого еще можно спасти? Никто из них не умел водить войско в бой, тем более такое большое. Главными чувствами и простых ратников, и их родовых вождей были растерянность и сомнение в том, что все это происходит на самом деле.

Ворота Горы были закрыты. Теперь самим киевлянам предстояло осаждать город собственного князя. А это было бы нелегким делом, поскольку склоны Горы были высоки и круты, частокол поднят на вал. Никто не хотел, чтобы пострадали дворы, расположенные под стенами и на склонах; уже лезли вперед встревоженные людишки с воплями, что-де мою избу-то не заденьте, воины! Постой, куда прешь, дай козу заберу! Да вон она, на колышке привязана, не видишь, что ли? У меня с этой козы пятеро детей кормятся!

Возглавляла войско, как ни странно, женщина, причем старая женщина — воеводша Елинь Святославна. Она осталась сейчас единственной представительницей княжьей семьи. Дочь давно усопшего князя Святослава Всеволодовича, старшую жрицу Макоши, в Киеве уважали и привыкли считать кем-то вроде общей матери, и сейчас каждый вздыхал с облегчением, видя ее рядом. После потери Аскольда она казалась единственной опорой киевлян. Воеводша была взволнована, но не теряла присутствия духа. Она первая, добравшись наконец до пристани, приказала поднять тело князя и перенести к ней на двор. Причитать над останками сына сестры, как требовал обычай, сейчас было не время, и у воеводши хватило ума понять, что эту обязанность пока можно отложить. Живые взывали к ее заботе не меньше, чем мертвые. И она видела, что осталась, похоже, единственной, кто может за них заступиться. Даже из нарочитых мужей при ней очутились только старый Боживек да Живибор с сыном Светимом, а остальных будто нави унесли! Что они втроем навоюют?

— Ох, сыне, сыне! — горько причитала она шепотом, думая об Аскольде. — Упустил ты свою удачу, а теперь и сам пропал, и нас за собой в Навь тянешь!

И с усилием брала себя в руки, подавляла боль старого усталого сердца. Еще не пришло ей время уходить на покой: она нужна этим людям, которых могла считать детьми и внуками. Тридцать лет назад ей уже приходилось занимать место погибших мужчин своего рода, так неужели все повторяется?

Вчера поздно вечером к ней приходили Избыгнев и Братилюб, от имени прочих старейшин говорили, что хотят звать в князья ее сына Белотура, внука Святославова. Просили согласия и благословения. Она тогда не дала ответа — слишком важное дело, чтобы вот так взять и решить. А теперь жалела, что ее родного сына нет рядом! Вот он бы мог и встать впереди, и заслонить, и повести за собой… Но что попусту думать? Белотур далеко, в земле радимичей, и теперь ей, старухе, придется самой стать воеводой вместо сына.

Вперед никто не рвался, и она возглавляла толпу, которая наконец поднялась к воротам Горы. Одд и его люди наблюдали сверху, как к ним приближается старая женщина, ведущая за собой старейшин, вооруженных воев и простых киевлян, полных скорее растерянности, чем боевого духа.

Подойдя, воеводша остановилась и, задрав голову, осмотрела людей, глядевших на нее сверху, через вершины частокола.

— Во имя богов, что здесь происходит? — спросила она, и ее старческий голос ясно и звонко раздался среди общей тишины. — Кто эти люди? Кто убил киевского князя Аскольда, сына моей сестры?

— Это сделал я, Одд сын Свейна, по прозвищу Хельги. — Один из варягов, в шлеме с полумаской, слегка наклонился, а кто-то рядом перевел его слова. — И я захватил этот город. Все ваши знатные люди и их семьи в моих руках. Если вы попытаетесь осаждать стены, мои люди немедленно начнут убивать их и сбрасывать тела вам на головы. Всех подряд — мужчин, женщин и детей.

— Чего ты хочешь? Выкуп?

— Нет. Я хочу, чтобы вы признали меня своим князем. Я имею на это право, поскольку от моей руки погиб ваш прежний правитель. И будет лучше, если мы с вами помиримся и принесем обеты прямо сейчас. Это сбережет много крови.

— Ты хочешь быть нашим новым князем? — в изумлении повторила Елинь Святославна.

В ее памяти мелькнул Улеб Дир и события тридцатилетней давности — поистине боги возвращают их в прошлое!

— А почему бы и нет? Я своей рукой убил вашего прежнего князя, а значит, все, чем он владел, по праву принадлежит мне — его земли, его дом, семья. К тому же для вашего племени это не новость. Я слышал, что отец убитого мной Аскольда тоже в свое время силой захватил этот город и утвердил в нем свою власть.

— Но кто ты такой, откуда ты взялся? — спрашивала потрясенная Елинь Святославна.

Осведомленность русина о прошлом была для нее знаком, что это и впрямь судьба!

— Не беспокойся, я — королевского рода, мой отец, Свейн конунг, правил в Халогаланде, теперь там правит мой брат Олейв. Для вас не будет бесчестья в том, чтобы признать мою власть над вами.

— Но мы-то здесь при чем? Это там, у руси… Ты здесь чужой, как ты можешь быть нашим князем?

— Конунг Ульв Зверь тоже был здесь чужим.