Брат посмотрел на меня. А я – на него.

Даже между теми, кто терпеть друг друга не может, иногда – хотя это длится не больше секунды – возникает полное взаимопонимание. Он улыбнулся, я тоже, и мы оба надели свои часы и стали смотреть, как бегут их секундные стрелки.

У моего брата эти часы были первые в жизни.

И у меня тоже.

Отец поглядел на наши запястья.

– У вас скоро кожа от металла позеленеет, – сказал он. – Вот увидите.

Я и не знал, что на Бумажной фабрике Балларда работает столько народу. Здесь собрался чуть ли не весь Мэрисвилл. Недалеко от нас играли в волейбол, и никто даже не пытался вести счет.

В другом месте играли в бейсбол, мужья против жен. Думаю, вы сами можете себе представить, как это было смешно. Отец стоял неподалеку с Эрни Эко – они ухмылялись и отпускали разные шуточки.

Примерно человек десять метали подковы, и оттуда доносились такой звон и крики, как будто занятия умнее и придумать нельзя – хотя для этих придурков, наверное, так оно и было.

Я пошел к озеру, где по случаю жары купалась целая куча ребят (чего я решил не делать сами знаете почему), – примерно восемь пар затеяли сражение, сидя друг у дружки на плечах, а еще кто-то просто нырял с чужих плеч, и там был Джеймс Рассел, который помахал мне, чтобы я шел к ним, но я покачал головой, и он кивнул.

И надо всем плыл запах жареной курицы, и потрескивал жир, капающий в костер, и дымок стелился над бейсбольным полем, и над метателями подков, и над волейболистами, до самых столов, накрытых чистыми белыми скатертями, где женщины – включая мою мать – расставляли миски с салатами, и блюда с булочками, и кувшины с розовым лимонадом, и тарелки с вареной кукурузой, от которой валил пар, и новые миски с салатами, пока весь остальной народ не начал перебираться с бейсбольного поля поближе к ним, а потом один из поваров около грилей крикнул: «Готово!», и тогда все подтянулись еще ближе и выстроились в очередь, и повара притащили огромные подносы с горами жареных куриц, и в теплом голубом воздухе разнесся просто потрясающий запах, и я посмотрел на маму, которая улыбалась во весь рот, словно вернулась домой после того, как долго-долго где-то пропадала.

А первым в очереди оказался мой брат. Ну надо же, какая неожиданность.

Но это ничего не значило, потому что даже если бы здесь собрались все жители города Мэрисвилла в полном составе, они и то не смогли бы съесть такую прорву еды. Все было как в сказке: стоило опустошить тарелку, как она тут же куда-то исчезала, а вместо нее точно по волшебству появлялась другая, еще полнее. И жарилось еще больше куриц, и дымились чаны с вареной кукурузой, а потом в очередь прибежали ребята с озера, мокрые с головы до ног, и все они вопили, что нечего запрещать им обляпываться едой, раз они все равно скоро опять вернутся в воду, а потом все так объелись курицы, салатов и кукурузы, что стали пробовать сесть поудобней, держась за живот, а потом на лужайку выкатили большие алюминиевые тележки, и все дети помчались к ним и полезли внутрь за фруктовым льдом, и клубничными пирожными, и вафельным мороженым, и Джеймс Рассел схватил меня за руку и крикнул: «Бежим!», и я тоже побежал и достал оттуда эскимо в апельсиновой глазури.

Эскимо в апельсиновой глазури! Знаете, как это вкусно в яркий осенний день, когда ты наелся до отвала жареной курицы и твоя мама смеется по-настоящему, как смеялась когда-то давным-давно, и ты вдруг замечаешь, что твой отец держит ее за руку, чего не бывало ни разу за последние сто, а может, и двести лет?

Пока не появился Эрни Эко и мать не отошла в сторону.

Потом все матери убрали со столов, вытерли длинные белые скатерти и свернули их, весело смеясь, и сложили в коробки оставшуюся еду, а ее осталось немало. Ребята снова побежали купаться, и Джеймс Рассел крикнул: «Пошли!», но я снова покачал головой. Тогда он сам помчался к озеру, и мне было очень трудно не возненавидеть его, когда он нырнул туда ласточкой и вынырнул со смехом, и какой-то малыш стал карабкаться на него, чтобы сигануть в воду с его плеч.

Потом около очищенных столов стало собираться больше взрослых, и я пошел на площадку, где кидали подковы: хотел посмотреть, что в этом занятии такого умного. Кто-то закричал, что скоро начнется викторина и все должны найти себе партнера, чтобы соревноваться парами. Я огляделся. Мой отец стоял с Эрни Эко. Они о чем-то шептались – наверное, о том, как они выиграют.

Я поднял подкову и бросил. Недолет. Большой.

Я бросил другую. Снова недолет. Большой.

Взял третью. Перелет. Большой.

Просто блеск.

Я бросил последнюю. Она снова не долетела, но покатилась и плюхнулась в песок рядом с колышком. Неплохо.

Что и сказал мне какой-то старикан, когда я пошел собирать подковы.

– Неплохо. Но, по-моему, если ты будешь держать ее вот здесь, посередке, она полетит чуть дальше.

Я поднял все четыре подковы.

– Может, покажете?

Он взял подкову так, что ее концы торчали наружу.

– Смотри, – Он занял место напротив колышка. – Становишься пяткой сюда и отводишь руку назад. – Он пару раз махнул подковой взад и вперед. – А потом отпускаешь на взлете. – Он бросил подкову. Она не наделась на колышек, но звякнула о него. – А дальше только вопрос тренировки, – добавил он.

Я попробовал. Поставил пятку куда он велел и сделал пару взмахов рукой, как он. Потом посмотрел на него. Он кивнул, и я бросил подкову.

– По-моему, лучше кидать по более высокой дуге, – сказал он. – Тогда они не будут откатываться после того, как упадут на землю.

Я бросил еще одну. Недолет. Слишком высокая дуга.

– Неплохо, – сказал он.

Я отдал ему последнюю подкову. Я не придурок.

Он взял подкову так, как будто делал это уже полтора миллиона раз. Уперся пяткой. Размахнулся.