– Энергетический батончик, – Миллер покопался в кармане и бросил мне. Разглядев обертку, я застонала:

– Ненавижу арахисовое масло!

Миллер покрутил головой:

– Не было времени готовить тебе лазанью, принцесса. В следующий раз буду внимательнее.

– Рада слышать.

Джеймс расстелил полотенце на траве и улегся на живот, глядя, как я разрываю обертку батончика.

– А я люблю арахисовое масло, – беспечно сообщил он. Я засмеялась и подала ему батончик. Прежде чем откусить, Джеймс сузил глаза и выставил подбородок.

– Что? – спросила я.

– Поцелуй меня, – прошептал он.

– Нет.

В нескольких футах Миллер стелил полотенце и разминался, готовясь идти плавать.

– Да, – одними губами сказал Джеймс.

Я покачала головой, не желая смущать Миллера. Раньше такой проблемы не возникало – они с Лейси половину вылазки на реку проводили на заднем сиденье джипа, но сейчас мне кажется бестактным целоваться в его присутствии. Все равно что сыпать соль на рану.

Брови Джеймса сошлись на переносице. Улегшись щекой на сложенные руки, он помрачнел. Я погладила его кончиками пальцев, обводя имена на предплечье: Брэйди, Ханна, Эндрю, Бетани, Триш.

И это только те, кто умер. В список не вошли те, кого забрали в Программу. Например, Лейси.

– Вода холодная? – спросил Миллер, глядя на реку.

– Еще какая, – отозвался Джеймс, не отводя от меня глаз. – Но зато бодрит.

Миллер кивнул и пошел к воде. Как только он отплыл, я прижалась щекой к плечу Джеймса, совсем близко к лицу. У меня было тяжело на сердце. Былая уверенность испарилась почти бесследно.

– Скажи мне, что все будет хорошо, – серьезно попросила я.

Джеймс не колеблясь заверил:

– Все будет хорошо, Слоун. Все будет прекрасно.

Он произнес это без искренности или горячности, но ему можно верить. Джеймс ни разу меня не подводил.

Я потянулась к нему и поцеловала.

От реки донесся громкий всплеск. Мы обернулись. Я затаила дыхание – река мгновенно сгладила всякий след своим медленным течением. Джеймс рядом тоже замер, глядя на воду. И только когда Миллер с воплем разбил водную гладь, возмущаясь, что вода ледяная, мы с Джеймсом снова улеглись, с облегчением выдохнув, что он все-таки всплыл сделать вдох.

Домой я ехала с Джеймсом, прижавшись виском к окну и глядя на дорогу. Он выбрал длинную дорогу, петлявшую между ферм и холмов. Вокруг так живописно, мирно. На минуту почти можно поверить, что мы живем в красивом, безмятежном мире.

– Как считаешь, Лейси когда-нибудь к нам вернется? – спросила я.

– Да, – Джеймс включил радио и менял каналы, пока не нашел какую-то отвратительную попсу с прилипчивым мотивом. – Хочешь куда-нибудь поехать на выходные? – спросил он как ни в чем не бывало. – Может, поставим палатку на берегу?

Я покосилась на него.

– Не надо так делать, – сказала я. – Не надо менять тему.

Джеймс не повернул головы, но подбородок у него напрягся.

– Приходится.

– Я хочу поговорить об этом.

Он помолчал и заговорил снова:

– Я одолжу палатку у Миллера, у него получше. Сам он с нами ехать не хочет. Ну, оно и к лучшему – у нас будет сплошная романтика. – Он силился улыбнуться, но избегал моего взгляда.

– Мне ее не хватает, – сказала я, заплакав. Лицо больно свело.

Джеймс быстро заморгал, будто удерживая слезы.

– Я даже куплю эти отвратительные сосиски, которые ты любишь. Как они называются?

– Килбаса [4] .

– Фу. Пожарю эту килбасу на гриле, и зефир пожарим, а если будешь умницей, я захвачу шоколада и сладких крекеров.

– Не могу, – прошептала я, чувствуя себя разбитой на тысячу острых, зазубренных осколков. – Слишком больно. Не могу больше, Джеймс!

Он вздрогнул и нажал на тормоз, остановившись на обочине почти заброшенной дороги. Я уже тряслась, давясь рыданиями, когда он отстегнул ремень безопасности, сгреб меня в охапку и прижал к себе, гладя по волосам.

– Поплачь, – сказал он срывающимся голосом.

И я заплакала. Уткнувшись в его футболку, я проклинала Программу и весь мир. Я кричала на Брэйди и моих друзей, называя их трусами за то, что бросили нас. Я не понимаю, почему они разрушили нам жизнь, так ужасно распорядившись своей. Я кричала, пока слова не слились в неразборчивое бормотание, прерываемое вскриками. Словами не опишешь горечь утраты.

Минут через двадцать я тихо всхлипывала, обессилев и цепляясь за футболку Джеймса. Он ни разу не разжал объятий, ни разу не перебил. Когда я выплакалась, он поцеловал меня в макушку.