«В зале снайпер, товарищ майор! Ей-Богу, снайпер! Я вижу луч от лазерного прицела. Мамой клянусь, вон он сидит…»

И лейтенант Иващенко, проследивший за движением красного зайчика указал пальцем как ребенок на воздушный шарик на человечье тело, раскорячившееся под куполом арены. Он даже не слышал, что на самом деле истошно выкрикивает эти слова в полной тишине, поскольку отвлеченный его голосом мэр оторвался от своей бумажки и тоже воззрился на него, а потом (по его пальцу) наверх.

И сам юбиляр, услышав этот вопль, совершенно неприлично прервавший речь мэра, резко обернулся в сторону портала, откуда тот доносился. Затем он перевел взгляд на мэра, собираясь видно жестом успокоить его — но мэр не смотрел на него. Он запрокинул голову и уставился носом вверх. И туда же были устремлены взоры всех в этом зале. А там, в вышине, чернело что-то, похожее на гигантскую муху в паутине тросов, в освещенном стеклянном стакане. И эта муха искрилась красным. Совершенно непринужденно рубиновый лучик блеснул прямо в глаза Вано, потом перепрыгнул и преломился в стакане с водкой, которую тот держал в застывшей руке. Затем он скакнул на несколько сантиметров вверх и… Вано будто физически почувствовал, как он уселся на его переносице. Он сморгнул, чувствуя себя совершенно голым и беззащитным под взглядами сотен людей — и увидел как в полусотне метров от него из дула винтовки блеснул огонь.

В те доли секунды, которые потребовались пуле, чтобы долететь до головы Вано и впиться в переносицу между густыми сросшимися бровями, он не успел бы пошевелить и мизинцем. И в то же время перед взором его пронеслись поразительно богатые и насыщенные яркими красками и впечатлениями картины. Он увидел себя крохотным мальчонкой, описавшемся в классе, прямо на уроке — и мальчишки плясали вокруг него, и хохотали, и тыкали в него пальцами; и еще он увидел себя подростком, ворующим со двора соседское белье, развешанное через двор от окна к окну (ох и досталось же ему тогда от родной мамашки); и юношей, впервые познавшим женщину в облике вокзальной проститутки в компании с шестью дружками, которая всех их наградила триппером; и убийцей, когда он впервые купил «вальтер» и пристрелил того козла, подонка, который все никак не хотел отдавать ему деньги, и все тянул и тянул c возвратом долга… как же его звали?.. И еще он увидел себя мужчиной, когда принимал на руки только родившегося красненького сморщенного Тенгизика, какой он был крохотный, какой нежностью и заботой, и гордостью преисполнилось сердце отца при виде наследника… Этих самых мгновений, едва хвативших ему, чтобы еще разик моргнуть, вполне хватило и пуле для того, чтобы преодолеть разделявшие их полторы сотни метров, разворотить ему надбровную дугу, пробить мозг, произведя в нем буквально взрыв, и, выхватив из затылка часть черепа шириной в два кулака вылететь вместе с мозгами и кровью прямо в лица остолбеневших за спиной Вано «секьюрити» из его же частной охранной фирмы.

Зал только ахнул. И пока половина зала лезла правой рукой в левые подмышки за своими пистолетами, снайпер выскочил из стеклянного стакана и, положив руками в черных перчатках свою винтовку, как перекладину, на натянутый трос, быстро-быстро заскользил, буквально понесся по нему вниз и вбок, к стене. И пока две сотни пуль взрывали вдребезги стекло стакана, он все быстрее несся к стеклянной стене зала.

— … здесь мы видим автомобили правительства города, министерства внутренних дел, обороны и иностранных дел! — продолжала неистовствовать Ирина.

— Послушай, Ирк, успокойся, — Здобин опустил камеру, — ну ты что-то совсем разошлась!.. Нельзя же так. Не пропустят твой материал!

— Я тебе сказала — снимай! — в ярости закричала на него журналистка. — Снимай или завтра ищи себе другую работу! Снимай!

Оператор поднял камеру и она застрекотала как раз в тот самый момент, когда в зале перестал слышаться гулкий голос мэра в динамиках. Затем наступила пронзительная тишина, затем еле слышный хлопок, на который моментально ответил шквал выстрелов из пистолетов и автоматов, и вот наконец под грохот канонады под ударом разогнавшегося тела взрывом осколков вылетело наружу целое окно, а само тело, совершив в воздухе двойное сальто, приземлилось на обе ноги возле Ирины.

Мужчина, затянутый в черное, затравленно взглянул на женщину, затем на оператора, подобрал винтовку, упавшую рядом, пробежал мимо них вбок, куда-то за дом, где еще стояли строительные леса и была хорошо замаскированная дыра в заборе. Очевидно, его машина стояла там наготове, поскольку рев мотора раздался буквально спустя секунду после этого, когда из Дворца молодежи повалила толпа. Среди расфранченных гостей были дамы в вечерних платьях и норковых манто, их сшибали с ног, рвали наряды, топтали, повсюду виднелись быкоподобные молодые парни с занесенными вверх наизготовку пистолетами, а кто-то был и с пистолет-пулеметами в руках. Мэр с трудом протискивал свое дородное тело сквозь полуголых визжащих шансонеток, милицейское и эфэсбэшное начальство торопилось к выходу отдавая взаимоисключающие приказы, очень много было людей, которым вдруг срочно потребовалось утереть пот со лба ладонями, локтями или носовыми платками, некоторые просто прятали лица и отворачивались, а их «секьюрити», сопровождая своих господ, отталкивали друг друга, махая перед носами пистолетами. И один вдруг пальнул в воздух, затем раздался еще один выстрел и еще, усилив общий визг и панику — и всех, всех их засняло всевидящее око «Бетакама».

Шесть утра. Холодное солнце еще силится подняться над соснами Измайловского парка, а эти женщины уже вышли на работу. Накануне, часов в девять вечера, все они приплелись домой, наскоро обстирали детей, полаялись со своими мужьями и быстренько уснули. И редко кому довелось во сне почувствовать пристраивающееся к ним поудобнее мужнино тело. Поскольку в четыре утра все они поднялись, на скорую руку бросили на сковородки жарить заранее размороженные куриные окорочка, выуживать из бульона полночи проварившуюся картошку, укладывать все это в судки и термосы и бежать к заветной аллейке у правой стены станции метро «Измайловский парк». Там бабы садятся друг напротив друга, образуя этакий живой коридор и предлагая торговцам и прочим командированным, выбирающимся из гостиничного комплекса поесть горяченького. Некоторые просиживают в аллейке всю ночь — авось кому-то вздумается раздобыть горячей закусочки (выпивку-то можно купить в любой палатке, которые россыпью раскинулись вокруг гостиниц, а вот с едой там туговато — одними чипсами сыт не будешь). Но шесть утра — это самое время челноков, отправляющихся на рынки, ближе в девяти появляются торговки контейнерных рынков, к десяти — пойдут офени-коробейники на рынок-вернисаж, а там и начнут подваливать со всех девяти московских вокзалов приезжие, тоже люди небедные, раз могут себе позволить остановиться в гостинице. И каждого на подходе к заветным корпусам встречает дружный женский хор: «Окорочка! Картошка! Окорочочки горяченькие свеженькие жареные! Ка-а-артошечка! А вот кому пирожки с картошечкой! Котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

В минуты, когда поток прохожих схлынивает, бабы утомленно умолкают. Молчание длится минут пять, десять, они мало общаются между собой, хотя за годы работы узнали друг дружку ближе самых близких родственников. Да и с кем поделиться думами о наболевшем, поговорить о доме-семье, о шалопаях-детях и мужьях-извергах, о скотской жизни нонешней, как не с той, с кем сидишь рядышком по восемнадцать часов в день, и в дождь, и в снег, и на морозе и на солнцепеке? Но они чаще молчат, поскольку за день буквально обалдевают от звуков собственных и соседских выкриков.

Но вот в конце аллеи появляется парень-крепыш в спортивном костюме, на вид кавказец. Но без кепки, и пиджака, а в спортивном костюме и кроссовках, с кожаным рюкзачком за плечами. Он бежит тяжело, спортивной трусцой, чувствуется, что весьма устал от длительной пробежки — и аллейка взрывается приветственными кликами: «Окорочка! Картошка! Окорочка-окорочка горячие, сочные! Картошечка с маслице… котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

Но на их глазах парень вдруг кидается вперед словно в последнем порыве к финишу. Вот он будто разрывает грудью финишную ленточку — и начинает приплясывать, подпрыгивать, протягивать руки приветствующей его и рукоплескающей ему толпе, становится на колени и целует беговую дорожку. Эта картина кажется женщинам настолько дикой, что они замолкают, а некоторые хватаются за свои судки и корзины, готовые в любой момент, подхватить их пуститься в бегство. Они ко всему приучены, место-то бойкое, базарное, толкучка, она и есть толкучка, тут ведь и стрельба начиналась, и облавы нередки, и пьянь всякая чудить вдруг начнет — да и психов тоже повидать пришлось.