"Итак, Гриша погиб. Глупо обманывать себя. Это раз, — повторяла она в сотый раз один и тот же перечень аргументов, тщетно пытаясь упорядочить все, что наболело и накипело в душе за эти дни. — Обратно в подземку дороги нет. Это два. Во всем огромном метро нет такого уголка, где приютили бы меня, беглянку. Борису Андреевичу тоже путь обратно заказан. Он всем, что имел, пожертвовал ради меня. Лишился друзей, дома, работы… Борис жизнью рисковал ради меня. И теперь кроме него, у меня никого в этом мире нет. Это три".

На этом логическая цепочка пока обрывалась. С одной стороны, Лена прекрасно понимала: она годится сталкеру в дочери. Ее робкое признание, да что там, любой разговор о чувствах, шокирует его. Но с другой стороны… Девушка прекрасно помнила, что творилось в ее душе в самом начале романа с Гришей Самсоновым. Как трепетало ее сердце, как мучительно томилась душа, как ворочалась она по ночам на кровати, кусая губы и ногти. То состояние, в котором Лена оказалась сейчас, выглядело копией тех переживаний. Только теперь все было как-то серьезнее, без слез и вздохов. Она не теряла голову при виде Бориса, не млела, едва услышав его голос, — ей просто было очень хорошо рядом с ним. Сталкер трудился, таскал воду в теплицу, ковырялся в земле, отыскивая съедобные коренья, рубил сучья. А Лена сидела чуть в сторонке, смотрела на него… И улыбалась. И на душе становилось спокойно и радостно.

— Что она такое, эта любовь? — вопрошала Лена темноту, и сама же отвечала: — Благодарность? Да, наверное. Благодарна ли я Борису? Конечно. Тут и говорить не о чем. Что еще? Грусть, когда человека нет рядом? Пожалуй. Мы не видим друг друга только по ночам — и мне уже как-то неспокойно, какая-то тревога в душе. Смешно, если подумать. Но надо ли думать, когда речь идет о чувствах?..

Она замолкала, снова залезала с головой под одеяло и лежала тихо-тихо, надеясь услышать, как в соседней комнате храпит Борис.

Но Борис Андреевич не храпел. Он тоже плохо спал ночами. То и дело просыпался и лежал, уставившись в потолок. Борис хмурил широкий, массивный лоб сталкера, иногда теребил заусенец или сосредоточенно массировал челюсть.

— Дожили, блин. Взрослый мужик, а не могу понять, что за хрень в душе творится, — ворчал Молот. — Мало я с Женькой намучился? Мало я из-за нее ночей без сна провалялся? Еще захотелось?! Ленка… Она ж девчонка еще. Я ее во-от такой крохой помню. Это ж какое-то… Растление малолетних выйдет, тьфу. Хотя… Почему сразу "малолетних"? — поправил сам себя Борис Андреевич. — Ленке, как ни крути, семнадцать. Не ребенок уж точно. Она с Гришей наверняка уже… Хотя бы раз… Эх, ладно, — титаническим усилием воли сталкер заставил себя успокоиться и выбросил из головы все лишние мысли. — Спать надо. А с этим потом разберусь. Успеется.

И он уснул. Сказалась усталость, накопившаяся за сутки. А вот Лена так и не смогла спрятаться в объятиях Морфея, до самого утра ворочаясь на жесткой циновке.

— Надо что-то делать, — решила девушка, промучившись без сна третью ночь подряд. — Была — не была. Спрошу совета у Данзана.

Заодно Лена решила уточнить ряд вопросов, накопившихся у нее за последние дни. Возможность побеседовать представилась этим же утром. Проснувшись раньше мужчин, Рысева вошла на кухню, и обнаружила, что Данзан уже проснулся. Он облачался в замысловатую одежду, состоящую из нескольких кусков оранжевой ткани.

"А ведь скоро и мне придется вырядиться в это, — подумала Лена, печально оглядев брюки и тельняшку, сильно износившиеся за последние дни. — Как оно называется? Сангха, что ли. Другой одежды тут нет. Ладно, хватит отвлекаться. К делу".

— Значит, вы — Великий Ван? — выпалила Лена, не поздоровавшись. Голос девушки дрожал.

Данзан Доржиев не внушал ей страха, он казался воплощением доброты и миролюбия. Однако ей все же трудно было смотреть без трепета на настоящего мудреца, отважившегося жить на поверхности, среди рек и озер, кишащих чудовищами.

Вопрос Лены вызвал у Данзана самую неожиданную реакцию: он расхохотался во весь голос. Но, в отличие от Фролова, который становился во время смеха еще отвратительнее, смеющийся философ показался Лене необыкновенно красивым. Пока Данзан выглядел спокойным, лицо его сохраняло какую-то загадочность, непроницаемость, это вызывало невольное уважение и даже трепет. Стоило же мудрецу расхохотаться, как он сразу стал понятнее, проще, ближе.

— Великий Ван! — повторил буддист, продолжая посмеиваться. — Надо же, Великий Ван. Думается, Сяо Яо, светлая ему память, меня так называет, верно? На самом деле, точнее было бы сказать: "Великий болван". Вот это про меня.

— Но вы — философ? Да или нет? — спросила Лена, дождавшись, пока Данзан успокоится и перестанет вздрагивать от смеха.

— А это уже слова Бадархана, верно? — усмехнулся Данзан. — Увы, Будда тоже ошибается. Во время ученых споров я обычно хранил молчание. Много водилось на нашей станции "мудрецов", — последнее слово он произнес с саркастической усмешкой. — Спорили до хрипа. Клоуны. Я предпочитал оставаться в стороне, а если и говорил, то только цитировал самого Будду. С его изречениями спорить не решался никто. За это меня уважали. Но, говоря откровенно, из меня философ, как из Невы Амазонка. Ни одной дельной мысли мой мозг так и не породил. Увы-увы. Чужих идей много, своих — нет, хоть тресни.