Николай Зубов, слушавший беседу вполуха, побледнел, выпучил глаза и тихо чертыхнулся. Краснобай с удивлением увидел, что его охранник снимает «Кедр» с предохранителя.

«Кажется, я один не в курсе, кто такой этот Каныгин», — подумал Антон Казимирович. Он знал, как выглядит Зубов в гневе или в ярости, но такого животного ужаса на лице сурового телохранителя купец не видел никогда.

— Откуда вернулся? Из запоя? Из карцера? — спросил с усмешкой Краснобай, чтобы немного разрядить атмосферу. Он решил, что речь идет о каком-то дебошире или разбойнике, не дающем спокойно спать окраинным станциям.

— Из ада, — прикрыв рот ладонью, едва слышно произнес Барин.

Больше купец с Выборгской не сказал ни слова. Он поспешно встал и скрылся в туннеле, ведущем на Петроградскую.

Антон Казимирович глядел ему вслед, хмурился, вздыхал, покачивал головой.

«Ну и дела. Спятил Барин, совсем крыша поехала, — размышлял Краснобай. — Вот уж не ожидал».

— Кто такой этот Каныгин? Беглый каторжник? Террорист? Насильник? — обратился купец к телохранителю.

— Как, шеф, вы никогда не слышали о нем? — изумлению Зубова не было границ.

Антон фыркнул.

— О! Это жуткая история, шеф… Звучит как хрень полная, как страшилка для сопляков, но тут все серьезно. Очень серьезно. Только пойдемте отсюда скорее, бога ради, — взмолился Николай, вертевшийся, точно флюгер, пытаясь контролировать каждый уголок станции. — По пути расскажу.

Минуту спустя они уже шли по туннелю, поминутно спотыкаясь, наступая в лужи тухлой воды, стремясь скорее оказаться дальше от нищей, грязной станции. В неровном свете ручного фонарика прыгали и метались тени. Пару раз светильник, который нес Зубов, отключался, и тогда путники оказывались в кромешной тьме. Отзвуки шагов Антона и Николая, отражаясь от сводов туннеля, создавали причудливые сочетания. Временами казалось, что они тут одни, временами — что идет целая толпа. Стоило же им остановиться, как наступала мертвая тишина. От всего этого Антону Казимировичу становилось немного не по себе.

«Расскажи мне кто эти бредни в баре, где светло и людно, вообще бы не впечатлило, — размышлял он, ежась от холода и страха, невольно закравшегося в душу от истории о Каныгине. — А тут, конечно, совсем иначе звучит…»

Зубов говорил, и чем дальше слушал Краснобай, тем сильнее его трясло. Антон Казимирович старался держать себя в руках, пытался улыбаться через силу. Получалось плохо.

— В пятидесятые эта история началась, — шептал Николай Михайлович, то и дело замолкая, чтобы осветить туннель сзади, — первую очередь метро сдавали. Взрыв газа. При взрыве погиб метростроевец. Некто Каныгин. Разорвало мужика в клочья. Один сапог окровавленный нашли [1] . Ну, сдох и сдох. Забыли, короче, быстро про эту историю.

— Ого. Значит, басне сто лет в обед, — хмыкнул Антон Казимирович, временно теряя интерес к рассказу телохранителя. — Неужели до сих пор помнят?!

— Работники метро всегда знали. А остальные не вспомнили бы, если бы он не появился опять. Лучше слушайте, не перебивайте. Этот мужик людей с эскалаторов сталкивал. Подойдет сзади к жертве и ка-ак даст по спине. Человек кубарем летит вниз. Потом совсем разошелся. Под поезд женщину сбросил…

«Ха, фигня все это, — Краснобай молчал, не мешал Зубову рассказывать, но про себя посмеивался. — Я много слышал про трагедии в метро. Люди сами виноваты. Сами прыгали. Одни с жизнью счеты сводили. Других в давке под поезд сталкивали. Третьи на эскалаторе зевали… Вот и падали».

— На вид Каныгин — обычный работяга, усталый, замученный, грязный, — продолжал рассказывать Зубов. — В каске, спецовке… Понимаю, звучит странно — не ходят метростроевцы среди бела дня в таком прикиде. Люди, едва эту образину за спиной заметив, начинали волноваться. Про его харю говорили, что она… Неживая. Словно маска. И несло от него каким-то зловонием.

«Да. Перегаром», — усмехнулся про себя купец. Но промолчал.

— Когда народ начал падать пачками, против Каныгина ментов бросили. И менты тоже его видели. Но поймать не смогли.

«И это не удивительно», — осклабился Антон. Про то, как работала до Катастрофы хоть милиция, хоть полиция, он тоже слышал много забавного.

— Исчезал он, шеф. Сквозь пальцы проходил. В последний раз про этого призрака долбаного в девяностые годы говорили. Потом пропал.

— И ты веришь в эти сказки? Ты, умный мужик? — купец смерил телохранителя презрительным взглядом. — А в русалок и домовых ты тоже веришь?

— Это не сказки, шеф. Это — метро, — произнес, озираясь, Николай. В тусклом свете старого фонаря лицо его на миг показалось Антону серым и землистым, как у мертвеца.

«От агента „Крот“. Срочно. Секретно.

Итак, выводы неутешительны, господин Сатур. Пропаганда, успешно действующая на других станциях метро, в данном случае дала сбой.

Вы просили проанализировать причины провала. Они просты. В.В. Стасов противопоставил нашим лозунгам („Долой союзы, да здравствует независимость!“, „Свобода станции превыше всего!“ и др.) следующую систему. Он организованно отправлял своих людей на жилые станции (Владимирская, Фрунзенская, Чернышевская и др.). На обратном пути „экскурсантам“ показывали часть какого-нибудь союза. Например, Садовую или Адмиралтейскую. Прививка против независимости получилась эффективной. Я сопровождал несколько таких групп, видел, с какими лицами экскурсанты возвращались на „Черкасу“. С той же целью Стасов собирал на независимых станциях жителей, изнуренных нищетой и голодом, и переселял к себе.