Борис неожиданно замолчал.

Он прикрыл глаза, вспоминая тот далекий день, когда ноги будто бы сами собой понесли его в храм между станциями Гостиный двор и Маяковская.

Молотов вспоминал таинственный полумрак, царивший в небольшом техническом помещении, превращенном стараниями верующих в часть «подземного Исаакия».

Чуть слышное бормотание старушки, напевавшей себе под нос: «До-сто-ойно есть».

Невероятная усталость и в то же время безграничная доброта в глазах пожилого священника.

Он, Борис, еще не знал, сколько зла, сколько боли пришлось вынести на своем веку отцу Вениамину. Не знал, что батюшка потерял в аду ядерной войны жену и пятерых детей; что первые недели жизни в метро он почти ничего не ел и едва не умер от истощения; что церковь, которую он попытался создать под землей, несколько раз грабили, а самого священника зверски избивали.

В ту минуту Борис понял: даже если он ни разу больше не зайдет в храм, этого священника, назвавшего его с нежностью «сын мой», он будет уважать до конца своих дней.

— Так что он сказал вам? — произнесла Лена, терпеливо ожидавшая продолжение рассказа.

Молот спохватился и с досадой покачал головой. Предавшись воспоминаниям, он совсем забыл, что пришел сюда для того, чтобы помочь Рысевой, а не себе самому. О Лене он на какое-то время как будто позабыл, а ведь девушка могла в любой момент снова уснуть. И Борис, не теряя больше времени, пересказал ей притчу. Ту самую историю, сочиненную отцом Вениамином, что помогла ему обрести ответ хотя бы на один из «проклятых вопросов».

— В бункере, глубоко под землей, сидел большой человек. Один из тех, кто отдал приказ запустить ракеты. Каждый день он говорил, обращаясь куда-то вверх: «И все это сделал я, я! Миллионы мертвы, весь мир сгорел, но я — жив! А Ты, где был Ты?! Я победил Тебя, слышишь?». И однажды услышал в ответ тихий, грустный голос: «И ты этому правда рад?». Вечером большого человека нашли висящим в петле.

Лена молчала. Глаза ее, все время разговора бывшие полузакрытыми, сейчас были широко распахнуты. Притча отца Вениамина тронула самые глубинные струны ее души, заставила усиленно работать ее душу и разум.

«Пусть побудет одна», — решил Борис Андреевич, вставая. Теперь он был более-менее спокоен за Лену. Теперь он не сомневался: дочь его погибшего друга сумеет вернуться к нормальной жизни, пусть и не сразу, пусть и с трудом. Просто ее надо было оставить в покое. Дать разобраться в себе.

Поэтому, увидев в коридоре Соню, надеявшуюся проскочить в квартиру Рысевых, Борис тоном, не терпящим возражений, отправил ее обратно домой.

— Иди-иди. Не нужны сейчас Лене разговоры, — заявил он Соне, почти силой выпроваживая ее на платформу, — оставьте, наконец, ее в покое. Пусть поспит.

Но Лена не спала. Она шептала строчки нового стихотворения, сложившегося в ее голове буквально несколько минут назад…

Солнце падает шаром пламенным

За студеный горизонт.

Лунным мертвенным светом залиты,

Летят снежинки под ветра вой,

Словно осколки жизней, разбитых

Той, последней, минувшей войной.

Наша Земля навсегда заморожена…

Ветры грызутся над ней, как волки.

Поналетели они, растревожили

Неприкаянных душ осколки.

Я на поверхности. Глухо рыкнула

«Гермы» черная пасть за спиной.

Зверем навстречу метель прыгнула,

Сжала сердце рукой ледяной…

Вьюга все вокруг заметает,

А где-то там, в поднебесной тиши,

Голубоватым огнем сияя,

Летит осколок моей души.

«Кое-где есть шероховатости, — подумала Лена, несколько раз повторив про себя строчки; к своему творчеству она относилась критически. — Не в том я сейчас состоянии, чтоб ритм держать. Да и вообще стихосложению стоит поучиться… Зато все, что на душе, излила. Сколько еще осколков отколется от моей ледышки-души? Останется ли от нее что-нибудь?»