– Как всегда, – расплылся в улыбке Сэм. Мужчины словно обменялись тайными массонскими знаками. – Не останешься? – Сэм скорее просил, думая о ней, но она отмела его заботу и тревогу.

– Некогда, Сэм, – жестко ответила она. Он поглядел на нее с горькой укоризной.

– Ладно, детка, – пожал он плечами. – Что ты хочешь от дядюшки Сэма? Об отце – что именно? – В единственном ярком луче, падавшем на саксофониста, клубился табачный дым. Неистовые переходы с низких нот на визгливые, плавные высокие мелодии, которые могли бы поразить красотой, и теплые паузы – все это приводило ее в смятение. Забытые образы и воспоминания лишали спокойствия. – Выпьешь что-нибудь, голубушка?

Она сдержалась, только покачала головой. Хайд безучастно смотрел в сторону эстрады.

– Пива, – буркнул Хайд.

– Хорошо.

Сэм направился к бару. На эстраде появился чернокожий пианист средних лет. Хайд прикрыл глаза. Пианист стал подыгрывать саксофону, наполняя зал звуками, как бы приглашающими к мимолетной низменной близости. Сидевший с закрытыми глазами Хайд напомнил ей Джона, понемногу воспылавшего страстью к такой музыке и разделявшего этот восторг с ее отцом. Да, Джон на самом деле с отчаяния или со страха мог прийти сюда и чувствовать себя здесь в безопасности. Алан выслушал бы его, спокойно поговорил, дал совет; был бы с Джоном таким, каким, как она знала, он был бы и с нею. Правда, она к нему не приходила, вернее, бывала у него, но нечасто. Она яростно отмела эти мысли.

– Черт побери, Хайд, что мы собираемся делать? – прошептала она, наклонившись к нему. Он медленно открыл глаза. Обычная и привычная обстановка делала мир Хайда еще более страшным. – Ради бога, Хайд, не спи! Скажи, что мы будем делать!

– Грубо говоря, мисс Обри, оставаться в живых, – вздохнул он.

– Вытащи меня отсюда!

– Что это с тобой – ни с того, ни с сего? Возьми себя в руки, дура ты эдакая! Что я могу сделать?

– Это я-то должна взять себя и руки? Черт, ты давно смотрелся в зеркало?

– Стараюсь не смотреть.

Он снова закрыл глаза, сосредоточенно слушая волшебное переплетение плавно переливающихся звуков саксофона и сопровождающего его пианино.

С двумя банками пива вернулся Сэм. Хайд выпил свою залпом, чернокожий прихлебывал мелкими глотками.

– Так что ты хочешь, голубушка?

Она глубоко вздохнула, медленно выдохнула, выпрямилась на стуле.

– Мы... хотим знать о последнем посещении отца. Не помнишь, приводил ли он с собой Джона?

Банка Хайда была пуста. Сэм принес другую. Саксофон и пианино поменялись ролями – теперь высокие теплые ноты тенора обволакивали и ласкали, а пианино диссонирующе стучало, словно в закрытую дверь. Хайд глотал пиво с неубывающей жаждой.

– Точно, Джон был здесь с твоим отцом. В тот вечер играл Кении Бэррон... там были две композиции твоего отца. Ему правилось...

– Да-да, – нетерпеливо прервала она. – Долго они здесь были?

– Я видел их после начала второго выхода... наверно, в половине первого. Они здесь ужинали. – Он печально покачал головой. – Какая жалость, я же с ними не попрощался, голубушка. Я же видел его в последний раз. – Ее раздражали набежавшие на глаза Сума слезы. Легко любить чужим людям, внушала она себе, когда не живешь бок о бок и ни за что не отвечаешь.

– Они вам ничего не оставляли? – небрежно спросил Хайд. – Скажем, сверток, или что-нибудь еще на хранение? – Музыканты кончили играть, и он тут же громко зааплодировал.

Саксофонист, ухмыльнувшись, откликнулся:

– Эй, Сэм, кто этот парень, который так любит музыку?

– Постарайся, чтобы он остался до выхода, – добавил пианист.

Сэм, нахмурившись, отрицательно покачал головой.

– Нет, ничего не оставляли, голубушка. Много говорили... большей частью говорил твой... я хочу сказать, друг Алана. Похоже, он очень спешил куда-то еще. Но здесь ничего не оставлял.

– Куда они уехали?

– Отец Кэтрин повез парня к себе домой.

– Ты уверен?

– Точно. Я слышал, как они договаривались, когда подсел к ним на минутку.

– Что ты еще слышал?

– При мне парень ничего такого не говорил. Я думал, что он говорил о тебе, голубушка... извини.

Эстрада опустела, словно подсказывая Хайду встать.

– Пойду взгляну, что снаружи. – Он, словно простуженный, тяжело задышал. Затем, встряхнувшись, словно пес, выпрямился. – Побудь здесь, пока не вернусь. Скажи Сэму, который боится за тебя, что ты не грабила никакого банка. Но не говори ему ничего такого, что навлекло бы на него неприятности, о'кей? – предупредил он. Сэм широко раскрыл глаза. Он был встревожен.

– Значит, ты тот парень, которого они ищут вместе с моей деткой.

– Это мы. Бонни и Клайд. Но нас здесь не было – понял?

– Об этом можно было не говорить.

– Извините.

Хайд мгновение разглядывал лицо женщины. В глазах настоящий страх перед ближайшим будущим. Она знала, что им придется ехать в Саусалито, в отцовский дом. Он передернул плечами, злясь на нее. Он не верил, что ей все здесь безразлично. Ее прошлое – вся жизнь за исключением последних нескольких дней – готовило ей ловушку, куда бы она ни шагнула. Хайд прошел через зал в коридор, ведущий на задворки клуба и к автостоянке, мимо зловонной уборной и узенькой кухни, где одинокий китаец задумчиво помешивал в котле. Потом стало прохладнее. Темная синева неба сливалась с отраженным рассеянным неоном сотен баров, клубов, притонов гомиков, театров живого секса.