Едва он ушел, мне стало не по себе. Это не имело ни малейшего отношения к легкому растяжению связавшей нас магии — просто я был уверен, что некромантка, пытавшаяся нас уничтожить в Чами-Никсе, все еще у нас на хвосте. Она — или то существо, что смотрело на меня из-под маски в опере. Именно для него была расставлена ловушка Молчаливой Сестры — теперь я не сомневался. Она была готова принести в жертву две сотни жизней, включая жизни высшей знати Вермильона и — вот же проклятье! — меня в их числе, чтобы сжечь это чудовище. Оставалось только молиться, чтобы трещина, которую я устроил в ее заклинании, не дала ему вырваться. И конечно, за любым углом могли притаиться другие слуги Мертвого Короля. Даже в мастерской портного!

В конце концов я покинул Оппен с чувством облегчения. Я уже привык находиться в пути и сомневался, что, оказавшись снова в оседлом состоянии, смогу в полной мере быть спокоен.

Мы обогнули горы Маттерак, унылый хребет, начисто лишенный величия Аупов, и выехали на дорогу, ведущую в Рим, по которой, как я уже давно твердил, и надо было ехать с самого начала.

— Она лучше вымощена, безопаснее, здесь постоялые дворы и бордели, да еще и равномерно распределенные, и даже пара десятков довольно крупных городов…

— И отлично просматривается. — Снорри погнал Слейпнир по древней брусчатке. Стук копыт по камням кажется мне звуком цивилизации. В деревне же сплошная грязь, по которой не поцокаешь.

— Так почему мы рискуем теперь?

— Скорость.

— А какая… — Я прикусил язык. Какая разница? Для Снорри — большая. Его жена и младший сын попали в плен, наверно, уже несколько месяцев назад, до того, как его в цепях пригнали в Вермильон. И если они выдержали все это время, трудясь по воле некромантов с Затонувших островов, несколько лишних дней погоды не сделают. Впрочем, этого я не мог ему сказать. По большей части потому, что меня вполне устраивают мои зубы, ну и ангел, что шептал мне, точно не одобрил бы — а разругаться с ангелом, живущим у тебя под кожей, точно не лучшая идея. Этот ангел самый вредный. — Мы и так поспешаем, с чего бы вдруг именно сейчас набирать скорость?

Я решил: пусть он скажет это сам. Лгать самому себе вслух, да еще и при свидетелях, труднее. Пусть он сам скажет, что и правда верит, что его жена и ребенок живы.

— Сам знаешь.

Он мрачно взглянул на меня.

— Все равно скажи.

— Голоса. Нужно это сделать, сбросить проклятие этой суки раньше, чем голос, который я слышу, перестанет намекать и начнет требовать.

Я разинул рот от удивления. Рон протрусил еще метров двадцать, прежде чем я собрался с силами и смог сомкнуть губы.

— Хочешь сказать, что ты не слышишь голос? — Снорри нагнулся и осклабился. Он умудрялся скалиться так, что я тут же вспоминал о том, что он называет свой топор по имени.

Я едва ли мог это отрицать. Голос, что еле слышно нашептывал в Компере, день ото дня звучал все отчетливее и повелевал все чаще. Сначала я решил, что это и есть то, что имела в виду кузина Сера, призывая меня прислушаться к голосу совести. Возможно, я вообразил, что преизбыток свежего воздуха и отсутствие алкоголя впервые в жизни сделали меня безоружным перед нудным монологом совести. Впрочем, когда мне уже далеко не первое утро подряд читали благочестивые лекции, я начал сомневаться в правомерности этой гипотезы. Ясное дело, едва ли все вот так ходят, выслушивая тошнотворно правильного соглядатая без сна и отдыха. Так и с ума сойти недолго. И никакого удовольствия от жизни.

— И что этот голос говорит тебе? — спросил я, все еще не признаваясь ни в чем.

Снорри снова смотрел на дорогу, повернувшись ко мне широкой спиной.

— Я — обреченный на тьму, Ял. Я расколот ею. Сам-то как думаешь, какие тайны нашептывает ночь?

— Гммм. — Звучало это нехорошо, хотя, откровенно говоря, я бы не отказался поменяться. У меня-то в мозгу все время кипели какие-то неудобоваримые намеки. По большей части я без особого труда их игнорировал. Хуже было на каждом шагу путаться в собственных ошибках. — У твоего голоса есть имя?

— Ее зовут Аслауг.

— Она? У тебя есть женщина?

Я не мог скрыть жалобную интонацию — да и не пытался.

— Локи возлег с йотуншей, красавицей с паучьей тенью. — Снорри говорил совершенно серьезно, он совершенно точно не сказки рассказывал — и немного медлил, повторяя причудливые подробности. — Она родила сто дочерей в темных местах мира, и ни одна из них не вышла на свет. Старая Элида рассказывала нам эту историю. Теперь одна из этих дочерей идет в моей тени.

— Значит, у тебя красавица с грязными помыслами, а у меня — благочестивый зануда. Ну и где же справедливость?

— Звать как?

Снорри бросил взгляд на меня.

— Баракель. Думаю, именно о нем бубнил с кафедры мой отец. Впрочем, я точно прежде не слышал этого имени.

Я был уверен, что Баракель, предоставь я ему такую возможность, нагрузит мои бедные уши подробностями своей родословной. Он казался бесплотным голосом, влюбленным в собственные интонации. К счастью, его визиты ограничивались несколькими минутами перед тем, как рассветное солнце высветит горизонт, — в остальное время я мог спокойно игнорировать его. А поскольку я почти полностью состою из грехов, нуждающихся в порицании, на прочее времени толком не оставалось.