Остановившись, Бахмати встряхнул гончара как куклу.

— Не получит он никого из вас, понял? Я здесь Союн. По Договору!

— А сил твоих хватит?

— Посмотрим, — Бахмати свернул в проулок и прислонил слепого к стене. — Постой здесь.

Несколько прыжков через ограды, удивленный взгляд верблюда, узкая тропка вниз — и он оказался во дворе у Чисида. Девочка-соседка как раз вела ювелира, прижимающего что-то к груди, другой тропкой в щель прохода к площади.

— Мастер Чисид!

Ювелир повернулся. В руках у него оказался ящичек для монет.

— А-а, ойгон, как твои родичи?

— Они все за Кашанцога.

— Это не новость. Я тебе, кажется, говорил, что так и будет. А ты возражал, как самый настоящий момсар.

Чисид нахмурил брови.

— Я был не прав, мастер. Вы сделали слезы?

— Пятьсот две!

Золото в ящичке тонко звякнуло.

— Раздайте, пожалуйста, людям, — поросил Бахмати. — Каждому — на грудь, плечо или лоб. Они прилипнут. Это очень важно.

— Важно, — повторил Чисид. — И ни одного айхора. Когда?

— Кашанцог будет к полудню.

— Что ж, — ювелир поймал девочкины пальцы. — Пойдем, милая. Нам с тобой придется постоять под солнцем. Выдержим?

— Выдержим, дедушка! — звонко сообщила девочка и показала Бахмати язык.

— Я в тебе и не сомневался, — сказал ей Чисид, медленно забираясь по тропке вверх. — Это ойгон у нас глупый, а мы-то с тобой… — он перевел дух. — Мы-то с тобой — ого-го!

Они окунулись в тень, зажатую стенками хижин.

Бахмати постоял немного, чувствуя, как Око Союна печет лицо, и вернулся в проулок к Хатуму. Гончар стоял неподвижно, слепые глаза смотрели поверх крыши.

— Давай, Хатум, пора, — попробовал отлепить его от стенки Бахмати.

— Погоди, — двинул рукой гончар.

— Что ты видишь?

— Кашанцога. Он… он очень зол.

— Где он?

Хатум вздрогнул. Голова его со щелчком повернулась. Из горла вырвался клекот. Слепые глаза выпучились.

— Бахма-тейчун! Младший! — проревел гончар не своим голосом. — Отдай людей мне!

Где-то далеко на северо-западе, вторя его словам, громыхнул гром. Тревожные пылевые стрелки, желтя, побежали по небу. Тонкая полоска надвигающейся песчаной бури выгнулась на горизонте.

— У меня Договор, — сказал Бахмати, нащупывая жемчужину.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Хатум, темнея лицом. — Подотрись им!

— Тогда приди и возьми! — крикнул Бахмати.

— Приду!

Небо громыхнуло снова. Гончар закашлялся и осел на песок.

— Ничего-ничего, — Бахмати помог ему подняться. — Зреть тайное — не совсем безобидное занятие.

— Я… он… я не мог… — бормотал Хатум.

— Это не страшно.

Площадь была полна и волновалась. Голоса вспыхивали, гудели, обрушивались на сайиба ас-Валлеки, а он стоял на ступеньках зала Приемов, и вид его был растерян.

— Что случилось?

— Где Бахмати?

— Мы бросили работу, объясните нам!

Плакали дети. Разносил воду водонос.

Бахмати оставил Хатума на скамье и пошел сквозь толпу к ступенькам. Око Союна, казалось, выбрало точку на макушке и жгло, жгло.

Люди замечали и расступались перед ним.

— Бахма, Бахма.

Шепот обогнал Бахмати, и он взошел к сайибу уже в тревожной, нетерпеливой тишине, полной обращенных к нему глаз.

— Вы говорили про вечер, — укорил его ас-Валлеки.

— Увы, — тихо сказал Бахмати и повысил голос: — Люди!

Тишина натянулась тетивой лука.

Были ли в первых рядах забывшие, как дышать? Возможно.

— Люди! В Кабирре пробудился каннах, Старший демон по имени Кашанцог.

Бахмати сглотнул, чувствуя, как вспухает над толпой страх, и продолжил:

— Он не пожалеет никого. Но я попробую вас защитить. Кому-то это будет стоить месяцев и лет жизни. Кто-то не доживет до завтра. Но я попробую! Аль-Джибель — ваш дом, но этот город стал и моим домом. Домом ойгона по имени Бахма-тейчун. И двадцать лет назад я пообещал, хранить его жителей от бед и напастей. Я исправно исполнял свой Договор все эти годы. Но сейчас хочу спросить: верите ли вы мне?