Тут я почувствовала, что на меня кто-то смотрит, и обернулась. Это был Лешка. Он сразу же отвернулся, но потом взглядывал еще два раза. Я подумала, что, наверное, нравлюсь ему, и влюбилась.

На переменках девчонки обычно парами прогуливались по коридору, ребята либо толклись возле дверей, либо торчали в аудиториях. Если мне удавалось увидеть Лешку хотя бы на одной из перемен — это мгновение было словно какой-то вспышкой, неожиданным счастливым ударом. После не сразу налаживалось дыхание и биение сердца. Это было событием.

Однажды Лешка не пришел. Я угадала это, едва мы с Маргариткой прошлись по коридору. Обычно, если я и не слышала его голос в аудитории, все равно как-то зналось, что он здесь. Но теперь я чувствовала, что его нет, даже заглянула, чтобы убедиться, в дверь — ни Лешки, ни Ильи не было.

У меня похолодели ноги и ладони, я кое-как доплелась домой, легла. Утром я все же поднялась. Лешка не пришел опять, но пришел Илья. Мы с Маргариткой опять ходили по коридору, я глядела на Илью, мне было пусто, но покойно.

На третий день Лешка пришел, я встретила его два раза: на первой и четвертой перемене.

Не знаю, выглядела ли я тогда хорошенькой, все мы, наверное, были одинаковы — голодные худущие девчонки сорок второго года. Но я знала точно, что нравлюсь Лешке. Последнее время он обязательно стоял возле дверей на переменах и, когда мы проходили мимо, встречался со мной глазами. Я теперь даже пробовала делать вид, что мне будто бы все равно, — глядела в сторону, но Лешка тогда просто уходил, и я бывала наказана.

В один из дней ноября нам объявили, что надо разгрузить баржи с капустой в Южном порту. Мне можно было не ехать из-за больного сердца, но, поскольку на разгрузку отправлялся и Лешкин курс, я поехала.

И сейчас помню огромный склад, замусоренный капустным листом, запах подгнивших овощей, бурты картофеля и баржи с капустой на причалах.

Прежде всего мы до тошноты наелись капусты и длинных кочерыжек, остругивая их, как палки. Потом принялись за разгрузку. Перекинули доску на берег, сделали цепочку — и кочаны пошли по рукам. Старшекурсники работали на других баржах, но я знала, что Лешка где-то недалеко, и была довольна и тем.

Вдруг кто-то прыгнул с берега в нашу баржу — прямо под собой я увидела Лешку. Он поднял кочан и кинул мне:

— Держи!

Я поймала, передала дальше, даже не удивившись, что вижу Лешку, что это он сказал «держи», первый раз обратившись прямо ко мне. Я схватила и тот кочан, что передали по цепочке, после поймала Лешкин, потом опять тот, что передали, потом снова Лешкин… Я улыбалась, не успевала дышать, слышала, как холодеют губы и ломит в плече и в запястье левую руку.

А потом я очнулась в каморке сторожа, там было жарко натоплено, но меня так тряс озноб, что стучали зубы. В дверях стоял Лешка и смотрел на меня. У него были впалые румяные щеки, чуть вывернутые яркие губы и широкая нежная шея, видная в вороте футболки. В его глубоко посаженных сощуренных глазах было любопытство здорового звереныша, почуявшего смерть.

Я услышала, как часто, невесомо-поверхностно трепыхается сердце, взбалтывая что-то посередине груди. Окоченевшие ноги стянуло. Услышала, как неуловимо теряется время, заглушаемое этим трепыханием. Я задергалась, пытаясь подняться. Дома мать часто ругалась, когда я старалась не отставать от подруг: «Прыгай, прыгай, перекроется клапан — и подохнешь!..» Но только сейчас я поняла, что это жутко — умереть. Я подняла руку и медленно провела ладонью по лицу, ощупав щеки и нос, потом по шее, по груди. Лицо было мягким, но ледяным, нос будто заострился. Я закрыла глаза, сглотнув спазму ужаса.

Когда я их открыла, Лешка все еще стоял и смотрел на меня.

— И ты тоже умрешь! — закричала я Лешке. — Ты, наоборот, умрешь, а я нет!.. Бабушка мне говорила, что скрипучее дерево долго скрипит!..

Я потеряла сознание.

Больше Лешку я не видела. Месяц провалялась в больнице и дома, а в декабре двадцать пятый год призвали. Лешка и Илья погибли в марте сорок третьего года.

Благоухает сосна, разогретая солнцем, сухо и хвойно пахнет подстил. Он немножко пружинит и покалывает пальцы, когда я опираюсь на него ладонью. Трава холодит ладонь. Это свежая трава, уже насосавшаяся влаги, поэтому она холодная, а иглы теплые. Трава еще мелкая, трудно разобрать, что во что вырастет. Крошечные, вырезанные по краям, как нож для хлеба, листья одуванчиков, круглые — подорожников, шершавый листочек медуницы…

Тонкий горьковатый запах идет от земли — так пахнет разогретое солнцем тело. Сосны водят вершинами по небу, иглы выпрямляются под солнцем, наливаются соком…

Соснам хорошо на этой земле. И мне неплохо. Когда я хожу по здешнему песку, мне хочется улыбаться.

А покойники в этой почве превращаются в мумии. В Вильнюсе, в подвалах доминиканского собора, я видела толпу черных, словно обожженных светом одной бомбы, людей. Все они умерли самым обычным образом лет триста назад и лежали в гробах, пока кто-то не использовал гробы на топливо. Потом кто-то другой собрал трупы в дальнем подземелье. Одежда истлела, а плоть просто почернела и усохла — крепкая и чуть влажная на ощупь. Ладони у мумий приподняты над грудью: указывают точный объем воды, испарившейся из клеток. Один находчивый монах вложил женщинам в предполагаемые объятия детей и демонстрировал сие трогательное зрелище не бесплатно.