В месте «столкновения» рек образовался огромный плес, с поэтичным названием Студёный. Говорили, что он довольно глубокий и рыбы в нём тьма-тьмущая.

Глядя на карту Исаева, я отмечал, что вторая река, Длинный Вертыш, действительно была весьма длинной. Её истоки начинались где-то в другом конце аллода у громадной горы, которая на карте обозначалась как Проклятый Храм. Долго петляя, словно заяц, по Сиверии, она стремительно врезалась в Малый Вертыш.

Дорога пролегала по Северному Уречью, которое согласно межевым разделениям, о коих упоминал на вече летописец Митрофан Гомонов, принадлежало людям. Противоположный берег, вернее нагорье сразу за Таёжной долиной — гоблинам.

Солёное озеро располагалось в каменном мешке, называемым Солёными горами. Сразу за ними было астральное море.

В лесу было тихо. В некоторых местах мы увидели женщин в купе с взрослыми детьми, собирающих шишки. Потом чуть дальше натолкнулись на мирно беседующих у костра дровосеков. Но к обеду лес совсем обезлюдел: дальше никто заезжать не рисковал.

Мы поехали в гору. Дорога стала труднее и лошади натужно похрапывали, взбираясь на крутой склон. Едва выехали наверх, как Тур предложил сделать небольшой привал.

Сам он ушёл на край скалы и долго всматривался вперёд.

Мне не было с кем особо разговаривать, потому пришлось обосноваться особнячком и слушать речи остальных.

Болтали в основном о каких-то понятным лишь сиверийцам делам. Среди отряда исконных жителей края насчитывалось семеро, остальные, как и я, были пришлыми.

Также отдельно держался молодой красивый воин, которого ребята прозывали Холодком. Надменность и гордая осанка выдавала в нём аристократические корни. У него была отменная выправка, хорошее оружие, за которым он не переставал ухаживать даже во время привала.

Заговорили о семьях. К этому времени уже вернулся Тур. Его хмурое лицо не выражало ничего, кроме внутренней сосредоточенности.

Раздали варившееся в котле мясо, по мискам разлили похлёбку.

— Давайте-ка жуйте по-быстрее, — заторопил сотник. — А то мы так и к утру до Медвежьего не доберёмся.

Солдаты застучали ложками, чуть прекратив разговоры, но потом снова вернулись к болтовне.

— Моя жена так оленину готовит, что просто пальчики оближешь! — хвастался один из ратников.

Холодок вдруг громко (причем намеренно громко) хмыкнул, при этом покосившись в мою сторону. Кривая ухмылка выдавала в нём лихого парня. Его серые глаза, острый нос и черная бородка, стриженная по столичной моде, дополняли портрет.

Холодок жадно ел свой кусок мяса. До этого он слушал разговоры, молча, изредка всё также ухмыляясь. Я заметил, что с ним мало кто общается, как впрочем, и он сам мало кому что-то рассказывал. При его приближении лица товарищей чуть кривились в неком презрении, однако никто не рисковал открыто что-то высказывать.

— Я, — вдруг Холодок подал голос, когда все чуть замолчали, — всегда считал, что мне необычайно повезло. Все эти жёны, бабы и вообще… Привязанность для воина не приемлема! Я давно это понял.

Мы, молча, смотрели на Холодка. Тот вытер рукавом жирные губы и надменно приосанился. Не знаю, какой он воин, но, думаю, что не плохой, иначе Стержнев такого бы при себе не держал.

Егорка, сидевший у костра, превратился в слух. Его глазки заблестели, ведь сейчас вот-вот начнут говорить о былых сражениях.

— А друзья-то у тебя есть? — спросил я.

Ратники теперь вдруг удивлённо посмотрели на меня. В их глазах я прочитал интерес к предстоящему разговору.

Для Защитников Лиги я ведь тоже был чужак. Только Влад отчего-то имел иное мнение.

— Или ты тоже считаешь, что они обуза?

Холодок посерьезнел. Он никак не ожидал, что в разговор решусь вступить я, а не его товарищи.

— Друзья? — переспросил он.

Я успел уловить, как на какие-то лишь мгновения его лицо вдруг стало иным. Такое выражение, мне помниться, было у того разбойника с Больших валунов, когда он увидел смерть своего сына.

— В бою друг лишь тот, кто стоит рядом с тобой и бьется плечом к плечу.

— А если он испугался? Уже не товарищ?

— Тогда он трус.

— А ты сам никогда не боялся?

— Я? Нет.

Врёт. Нет такого человека, которому не было страшно в минуту опасности. Или же он тогда просто сумасшедший безумец.

— А я вот боялся…

— Кто бы сомневался! — тут уж Холодок работал на публику. — Воину нечего боятся. Он всегда…

— И я боялся, — поддержал меня Тур.

Я вдруг вспомнил, что кто-то говорил, что своё прозвище он получил за рогатый шлем, который, по слухам, добыл в бою против какого-то имперского солдата.