Боже, подумалось мне. Да я тут с полноценными торчками. Лодку опять тряхануло, и я потерял равновесие на мокрой палубе с чашкой джина в одной руке и пузырьком героина в другой.

Я побросал и то, и другое, катясь мимо Эккермана и хватаясь за лестницу, чтобы не улететь за борт. Эккерман дернулся за склянкой со скоростью юной кобры и поймал ее налету, но она успела промокнуть, за что удостоилась его озлобленного взгляда и полетела в море.

– Какого хрена, – сказал он, – мне все равно никогда эта дрянь не нравилась.

Я подтащил себя к стулу и сел.

– Мне тем более, – заявил я. – Больно тяжелая для желудка пища.

Он мрачно понаблюдал за мной с минуту, и я подобрал обе ноги, не зная, чего ждать. Плохи твои дела, если похерил чужой героин – особенно, если это случилось далеко в море да при надвигающемся шторме – а Эккермана я знал постольку поскольку. Поджарый детина с охрененной мускулатурой пловца, его скачок за склянкой конкретно впечатлил меня быстротой. Я ЗНАЛ, что он достанет меня гарпуном, прежде чем я достигну лестницы.

Я отверг позыв покликать Капитана Стива. Вдруг они ОБА – торчки? Я гадал, все еще балансируя на краю белого стула: каких тараканов может нагнать Китайский Белый?

– Хороший кайф для океана, – сказал Эккерман, как будто я размышлял вслух. – Зачастую это единственный способ удержаться от убийства клиентов.

Я кивнул, предвкушая длинную ночь. Если первый помощник может между делом разнюхаться гердосом в предобеденный час, то на чем сидит сам капитан?

До меня дошло, что по-хорошему я не знаю никого из людей, с которыми теперь закупорен на одном судне, в двадцати милях от западного края Америки, солнце опускается, а вода вокруг чернеет.

Земли видно не было, она потерялась в опустошающем ночном тумане. Солнце скрылось, и лодка грохотала сквозь волны напрямик к Южной Точке, жуткой Земле По. Красные и зеленые ходовые огни на носу корабля едва различались с кормы, с каких-то девяти метров. Ночь вокруг нас сомкнулась подобно дыму, холодная и пропитанная дизельными выхлопами.

Стукнуло почти 7, когда исчез последний красный отблеск солнца, перепоручив нашу участь компасу. Двигались мы, по сути, вслепую. Сидя на корме, мы прислушиваясь к морю, двигателям и периодическому глухому похрустыванию голосов по коротковолновому радио на мостике, где, как моряк из сказок про пиратов, окопался Капитан Стив.

Море и не собиралось успокаиваться, когда мы достигли пункта назначения – маленького пляжа у подножия сплошных скал. Капитан Стив, протащив нас полпути, сбавил скорость и слез по лестнице.

– Похоже, что-то собирается.

Эккерман не отрывал взгляд от пляжа, когда пошли огромные буруны. Капитан Стив сработал как сигнализация, вырубив двигатель и вернувшись к нам.

– Крепитесь, – сказал он, – мы застряли на всю ночь.

Он нервозно вперился в море на секунду, метнулся в кабину и принялся вытаскивать спасательные жилеты.

– Забудь, – сказал Эккерман, – теперь уж нас ничто не спасет. С тем же успехом можно сожрать мескалин.

Он принялся проклинать Капитана Стива.

– Это твоя вина, тупорылый ты сукин сын. К утру мы все – покойники.

Стив пожал плечами, а Эккерман уже жевал таблетку. Я съел свою и стал собирать хибати, японскую жаровню, купленную утром для приготовления свежей рыбы на ужин. Эккерман откинулся в кресле и откупорил бутылку джина.

Остаток ночи мы бесили друг друга, беспорядочно блуждая по лодке в полнейшем смятении, как крысы, плывущие в обувной коробке, и стараясь держаться подальше один от другого. Обычная гулянка на закате превратилась в лихорадочную трудовую дифференциацию, согласно которой каждый ревностно заботился о своем секторе.

Мне достался огонь, Эккерману – погода, а Капитану Стиву – отлов рыбы. Хибати угрожающе шаталась по кабине, изрыгая столбы пламени и грязного дыма всякий раз, как я прыскал в нее керосин. Важность поддержания огня стала первостепенной, несмотря на очевидный и откровенно суицидальный риск.

В баках под нами было без малого 380 литров дизельного топлива, и любая подложенная морская свинья могла разметать пылающий уголь по всей кабине и превратить лодку в полыхающий комок – выбросив троих дураков в открытое море, где нас незамедлительно подхватил бы прибой и насмерть долбанул о камни.

По фигу, подумал я. Огонь НУЖНО поддерживать. Он стал символом жизни, и я не мог позволить ему скопытиться. Все согласились. Мы давно распрощались с идеей приготовить что-либо на ужин – и, в сущности, выкинули большую часть еды за борт, как приманку – но все понимали: пока есть огонь, есть шанс выжить.

На закате я потерял даже намек на аппетит, а теперь меня еще и покрывали слои холодного мескалинового пота. Время от времени по спине пробегала дрожь, из-за которой вибрировало все тело.