– Да ты совсем спятил, Гвидо! Ты пьян.

– Совершенно верно.

– Тебе прямая дорога в ад.

– Место уже заказано.

– Но я туда не собираюсь.

– Еще как соберешься, ты вечно ходил за мной хвостом.

Горит всего один ночник. Глаза Костантино наполнены светом – большие светящиеся медузы. Мне тоже приходится глубоко вдохнуть: в голову лезут воспоминания о нашей палатке, обо всем, что мы сдвинули с места, увлекли за собой, отогнали прочь.

Он чистит зубы, полощет горло специальной жидкостью.

– Как медленно ты все делаешь! Черт побери, какая скукотища!

– У меня воспаление десен.

– Стареть с тобой – это просто мучение. Придется кормить тебя из ложечки и выносить за тобой судно.

– Не исключено.

Мы тихонько смеемся, чтобы не разбудить наших птенцов. Он выходит из туалета в скромной пижаме, застегнутой на все пуговицы.

«Пресвятая Богородица, Дева Мария. Не введи меня во искушение…»

– Не надо верить, дело не в вере. Надо стараться, работать, тогда и обрящешь. Доброй ночи, мой ангел.

– Доброй ночи, Гвидо.

Мы ложимся рядом, мы держимся за руки.

Утром Ленни помогает Джованни одеться, тащит его на завтрак, намазывает бутерброд. Дома она всегда ленится, даже тарелку в раковину не поставит, и вдруг в ней открывается такой неожиданный дар. Джованни тянет молоко из кружки с таким звуком, точно работает стиральная машина, но при этом пьет аккуратно – ни капельки не пролил.

Мы залезаем в машину, туда залетает шмель, Ленни визжит, Костантино отпускает руль, чтобы выгнать шмеля, в итоге мы все рискуем жизнью на крутом повороте. Но время еще не настало, и мы снова врубаем вечного Лу Рида.

Мы остановились в Матере. Это последняя остановка, городок, где живут родители Костантино, в пятидесяти километрах отсюда. Я почувствовал, что меня так и тянет войти в роль профессора и повести группу туристов в белую долину, к «двум склонам конической формы, разделенным гигантской трещиной», где Христос Карло Леви прошел перед тем, как остановиться в Эболи [40] .

Мы шли по вертепу эпохи палеолита, сотканному из ослепительно-белого лунного туфа, слепящего глаз, и чувствовали, что все переплелось, перемешалось и нас отбрасывает в прошлое.

Повсюду виднелись пещеры. В скалах – отверстия, сделанные древними людьми. Слой за слоем, поколение за поколением, умершие, и живущие, и те, что только появятся на свет, чтобы затем умереть. В такую минуту спрашиваешь себя: а стоит ли бороться? Все мы станем тенями в земном тумане, растворимся в кипящем масле боли. Все, что у нас есть, – это здесь и сейчас, наше лишь то, к чему мы прикасаемся. Мы стали видениями из прошлой жизни, мы отброшены назад.

Мы двигались вперед по каменному саду, густо усеянному пещерами, отупевшие от жары. Каждый камень дышал зноем. Жара переполняла нас до самых кончиков пальцев. Нас словно обступал вырубленный в скале замок. Мы – шумные и неблагодарные гости в огромной гостиной. Мертвые лежали наверху, погребенные на скалистых крышах, живые внизу. Было слышно, как капает из старых цистерн, мы видели кельи монахов-бенедиктинцев… Значительность того, что находилось у нас под ногами, подавляла. Я принялся было что-то рассказывать о Матере, но в какой-то момент мой звучащий голос показался мне бессмысленным и ненужным, я замолчал, и все погрузилось в безмолвие. Мы застыли, предались чарам неведомой цивилизации, которая билась в агонии, раскаленная добела, замурованная под нашими ногами.

Солнце зверски пекло, настало время обеда, люди исчезли, так что какое-то время мы шли по лабиринту одни, погруженные в свои мысли. Ленни шагала далеко впереди, мы едва различали ее фигурку. В это мгновение я вспомнил фильм «Пикник у висячей скалы» и девушку, которую засосала белая жара. Я коснулся руки Костантино… Было все, и одновременно не было ничего. Мы перевоплотились в тех, кто жил меж этих камней, сроднились с их прошлым, с их будущим.

Джованни стоял в нескольких шагах от нас. Отец купил ему вертушку, которую он то и дело крутил. Потом игра ему наскучила, и он тащил за собой пластмассовую палку и стучал ею о стены, точно слепой или зачумленный. Не знаю почему, но, глядя на его фигуру, на голову героя греческого мифа, замурованного в собственном мире, как и те камни, что нас окружали, я подумал о том, что здесь ему самое место. Он – примитивное орудие, его сущность спрятана в первобытных рисунках, его крики не слышны под лучами солнца… Но я не успел четко сформулировать свою мысль, у меня в голове пронеслась лишь ее тень, навеянная созерцанием одиноких и гладких камней.

Через минуту Джованни исчез из виду.

– Джованни! Джованни! Джованни!

Мы кричали во весь голос, от недавнего оцепенения не осталось и следа, страх мгновенно вернул нас в настоящее, все снова стало здесь и сейчас. Поскольку Джованни от природы слаб, было ясно, что далеко он уйти не мог. Но мы запаниковали, потеряли над собой контроль, на нас обрушился хаос, лабиринт окаменел.

Мы побежали, вытянувшись вдоль коридора, заглядывая на бегу на подвесные плиты. Длинноногая, быстрая Ленни карабкалась по камням, бежала, появлялась и исчезала. В окружившей нас тишине поселился единственный звук – звук поспешных, неловких, испуганных шагов. Из домов-могил выглядывали чьи-то лица, вертеп ожил, по улочкам заскользили призраки, на мгновение мне показалось, что канувшая в Лету жизнь огромного подземелья вдруг вышла на поверхность, что тени воскресли, словно наступило второе пришествие. Казалось, все перевернулось с ног на голову: мертвые царили над нами, под ногами висело синее небо. Костантино заглядывал в резервуары, спускался в крохотные кельи, продирался сквозь кусты ежевики. Дикий ужас охватил его, закрутил волной, летел за ним по пятам. Я увидел, как под нашими ногами огромным кривым зеркалом разверзлась пещера. Мы заглянули в резервуар и отразились в черной мутной воде, готовой нас поглотить. Меня мучило чувство вины, я корил себя, и, хотя я был ни при чем, доля вины лежала и на мне.

Мы разделились, минуты превратились в вечность, полную бесконечной муки, беспокойства, в наших головах роился ворох пугающих мыслей. Это заброшенное место выносило на поверхность все наши страхи… Странные щели в камнях, примостившиеся друг на друге дома, устроившиеся в скале, точно угли в аду, вставали перед моими глазами снова и снова. Костантино добежал до холма. Он в изнеможении звал сына, выкрикивал его имя, и крик разносился лаем над плоскогорьем Мурджия. Я понял: вместе с Джованни мы потеряли все. Если мы его не найдем, все кончено. И хотя смотреть за ним – все равно что держать на цепи юное сердце, я знал, что в этой цепи сосредоточена вся любовь его отца.