Темников(Лене). Спасибо за воду. Никогда не пил такой.

И опять они смотрят друг на друга долгим взглядом. Темников надевает шлем. Свидание кончилось. Гости ушли. Лена смотрит им вслед.

Илья. Одевайся, танкистка. Мать с одёжей стоит.

Лена(вздрогнув). Вот видишь... они и ушли. Не дуйся, Илья. Кончится война, вернусь учительницей, ты станешь агрономом... будем жить. И как ценить станем всё! (Оглянувшись на дверь.) Давеча ехала — листья последние летят... и каждый как родного в дальнюю разлуку провожала. Прощайте до весны, милые! (Тряхнув головой, весело.) Мы даже и не вспомним о нём никогда. Ну, давай руку...

Мамаев(возвращаясь). За нами, дочка, приходили. Прощайтеся.

Катерина обнимает дочь; долго смотрит в лицо ей, зажмурится и опять посмотрит. Мамаев пожал руку жены: не обниматься же на людях!

Всего не перескажешь. Присматривай... Присядем.

Все присаживаются на долю минуты. Илья закуривает при этом. Слышен гул проходящей за окном толпы.

Пошли.

Катерина(низко кланяясь). Где ни придётся лечь костям моим — навещайте.

Мамаев(сурово). Как бог даст.

Все ушли. Лена задержалась на пороге.

Лена. Мама!.. Пойдём с нами, мама. Что ты здесь одна останешься!

Катерина. Нет. Лёнушка. Я тут каждую половичку в лицо помню, по голоску признаю. Здесь я плясала, как замуж шла. Отца тут на войну провожала. Тебя вон там, под окошком, родила... (И с суровой признательностью она обводит глазами эти места главных событий в её жизни.) Ступай своим путём, солнышко!

Лена ушла. Катерина поправляет сбившийся половичок, привёртывает фитиль в лампе и, прямая, бесстрастная, садится у стола.

Уголёчек останется, и того уголёчка не спокину.

Песня за окнами стихает. Ярче горит лампада, освещая тёмное ночное лицо бога.

Конец первого действия

Пять крутых ступенек сводят из наружной траншейки сюда, в просторную землянку с низким накатным потолком. Налево вверху полуокно, полуамбразура, в которую смотрит ночь. Почти готовая дверь стоит у входа в груде свежих стружек: дверной проём временно завешен трофейным брезентом с косой надписью: «Reichspost». Чёрные готические буквы спорят в чёткости с белым шрифтом боевого кумачёвого лозунга, свисающего драпировкой со стены. Круглая, из бензиновой бочки и с походным котелком наверху, печка топится на переднем плане; бок её красновато светится в темноте. Справа нары в два яруса, слева — простой, ниже обычного стол с чурбаками вокруг вместо табуреток и скамьёй по стене. На столе хлеб и, с краю, сделанная из маслёнки, пылает коптилка. Положив лицо в ладони, Лена не мигая смотрит на высокое жёлтое пламя. Слабо слышна гармонь, далёкие паровозные гудки, и порывами сочится осенний холодок; пламя гнётся, и колеблется полотенце на верёвке, протянутой поперёк землянки.

Лене холодно: она встаёт подкинуть в печь поленце. Падает железная приставленная сбоку клюшка, и тогда приподнимается Устя, спавшая на соломе под пёстрым лоскутным одеялом.

Устя. День уж аль ночь?

Лена. Вечер, спи. Илья зайдёт, когда нужно. Ты спи.

Устя(потягиваясь). Что же это снилось-то мне? Хорошее такое...

Лена. Хорошее, а забыла.

Устя. Не-ет... (Закрыв глаза, чтоб увидеть ещё раз.) Знаешь, будто иду я в крутую гору, высоко-высоко. И всё цветы кругом, краси-ивые, каких и на свете не бывает... Только без запаха. И будто не рябая я нисколько. Лё-ёгкая, в подвенечном платьи иду... (Строго.) Ты смеёшься? Сейчас надо мной нельзя смеяться.

Улыбаясь, Лена заплетает самый кончик длинной её косы.

И вот уж всё сокрылося... и гора, и облачинки, а я всё иду-у. И только бареточки на мне, чёрненькие, поскрипывают: скрип да скрип... К чему бы это, Лёнушка?

Лена. За счастье бьёмся. Значит, к счастью, Устя.

Устя. Иду и радуюсь, а чему — не знаю. И спросить не у кого. Ни маменьки у меня, ни милого дружка... Ты не верь, что про меня плетут. (Стыдясь и еле слышно.) Я ведь девушка, никого ещё не обнимала. Кому я нужна... такая! (Выставив руки, точно видит их впервые.) Эва, какие лапищи...

Лена. А как ты ими часового-то задушила: пригодились, значит. Я тебя и не признала тогда... словно рысь кинулась. Как ты его разглядела? Ведь тьма была.