Покусывая ноготок, Лена безотрывно смотрит на маленького вестника больших несчастий.

Чужие в лазарете лежат, чужой доктор промеж чужих ходит.

Травина. Знал, верно, Потапыч-то... а смолчал. (И что-то захрустело в её голосе, как сминаемая бумага.) Шагу не ступишь без Потапыча. Как вернутся, надо допросить его построже.

Мальчик смотрит на неё, шевеля белёсыми губами. Травина склонилась к нему.

Ты что-то сказать нам хочешь, сынок?

Донька. Они не вернутся, тётенька.

Безмолвие крайнего недоумения.

Они... висят.

Общее движение и — тишина. И вдруг, что-то сообразив, привстав на колено, Похлёбкин задаёт Доньке самый главный для этой минуты вопрос.

Похлёбкин. Доня!.. Ты не торопись только, не бойся нас. (Необычно ласково для него.) Сколько, сколько их там, Доня, висит-то... ты считал?

Донька(плачевно). Двое висят. На ветерке качаются... (И слабо обозначил это движение рукой.) Их ещё издаля, от больницы, видать.

Травина(глядя на Похлёбкина). Ночью, значит. При факелах, что ли?

Мамаев(выходя от Темникова). Так ведь наших-то трое было.

Травина. Эх, борода! (Бессильно.) Третий-то Потапыч был. Они нарочно третьего подослали... (Похлёбкину, гневно.) Живьём достать. И сразу, как приведут, судить. Общее собранье назначишь в большой... если успеют печь сложить. Заготовишь речь минут на пяток, не затягивай...

Похлёбкин(насмешливо). Не увлекайся, хозяйка. Рыбку ещё поймать надо... (Мамаеву.) Сходи, Дракина надо поддержать. Илья-то один у него был.

Мамаев уходит. Напряжение спадает. И вдруг розовый луч из окна могуче врывается сюда, по диагонали расчеркнув землянку. Взошло солнце. В эту минуту возвращается сержант. Донька жмётся и прячется от его взгляда за печку.

Ну... навестил свой танк?

Сержант(раздеваясь). Стоит.

Похлёбкин. Сидит твой башенный стрелок?

Сержант. Сидит. Чёрными глазами из люка смотрит. (Чуть повысив голос.) Россию караулит... Доктор не пришёл?

Похлёбкин(по-мужски твёрдо). И не придёт.

Только теперь сержант заметил Доньку. Потирая руки, точно вдруг озяб очень, он скрывается за занавеской.

Да... великодушны мы. (Зло и горько.) Великое имеем сердце. Пройдёт сто лет, и всё забудем. И некому напомнить будет им!

Он шагает из угла в угол, лицо его дёргается. Травина подкладывает поленца в печку, чтобы скрыть волненье.

А боле всех Ильи мне жаль. Парень со всячинкой, но гордый... и наш. Устя с малых лет души в нём не чаяла. Вот и повенчались, значит, пеньковым венчиком...

Травина. Ты ступай, мальчик, на кухню. Покушай, посушись. (Лене.) Отведи его, девушка!

Донька и Лена, взявшись за руки, послушно покидают землянку. И, пока открыта дверь, видно ещё издалека, как Мамаев ведёт под руку согбенного и постаревшего Дракина. Старики спускаются. Похлёбкин заблаговременно устанавливает чурбак посреди землянки. Дракина сажают: он в чужом, криво надетом треухе и пёстрых варежках.

Вот, Степан Петрович. В гору пошёл Потапыч-то! Выше всех хочет забраться. И мы хороши...

Похлёбкин(вторя ей). Да, доверили цыгану коня постеречь.

Стащив варежку с руки, Дракин вытирает ею нос и опять бессмысленно смотрит в солнечное пятно на полу.

Мамаев. Крепись, Петрович, не надламывайся. Копи в себе: за кажную травиночку спросим. А на подвиг сына твоего весь мир сейчас дивуется!

Из-за спины Дракина он жестом подсказывает Похлёбкину, чтобы дали подкрепиться старику. Похлёбкин достаёт из шкафчика на стене бутылку, наливает — скупо, как лекарство, — в кружку и, отложив на стол варежки Дракина, протягивает ему водку. Не сразу постигнув, чего от него хотят, тот пьёт в одно дыханье, морщится и потом все смотрят, как пробуждается биенье жизни в этом оглушённом человеке.