До леса было еще далеко, и Воронцов, путешествующий пассажиром, предался размышлениям. Он где-то читал, что спускаться с горы бывает порой не в пример труднее, нежели подниматься на нее. Может, оно, конечно, и так, но с опытным командором никто из каюров, на его взгляд, особых трудностей не испытывал: в их задачу входило лишь успевать притормаживать бег собак.

И именно сейчас, во время перехода, граф в полной мере оценил роль вожака упряжки. Ведь каюр, по сути, управлял не всей упряжкой, а только ее вожаком, причем не столько длинным шестом, сколько голосом. И вожак понимал его с полуслова, а зачастую даже и по одной лишь интонации. Алексей Михайлович вспомнил отчаянный крик Чучанги: «Держи, Кучум! Держи!» в момент спасения соскользнувшей в ледяную пропасть нарты Белого Орла. И безусловно, Чучанга был абсолютно уверен, что вожак заставит собак своей упряжки сделать все возможное, а может быть, даже и невозможное.

Недаром из всей собачьей упряжки только вожак имел право – с разрешения хозяина, разумеется, – входить в вигвам и лежать там у его ног. Они – хозяин и вожак упряжки – были напарниками в полном смысле этого слова. Воронцову вспомнились также слова одного из индейцев, который сказал ему однажды, что две самые дорогие вещи в его в жизни – это ружье и вожак собачьей упряжки. Видимо, это было именно так, раз о семье тот индеец даже не упомянул.

Вскоре въехали в хвойный лес. По мере углубления в него снег становился глубже, а уклон меньше, и собаки активнее налегли на лямки. Белый Орел уже не менял упряжки местами: видимо, до местонахождения старого вигвама ехать оставалось недолго.

На снегу стали часто встречаться цепочки следов обитателей леса, и Чучанга внимательно и с удовольствием рассматривал их, словно читал таинственную и только ему понятную лесную книгу.

– Вон там, Алеша, пробежал соболь, – объяснял он попутчику. – Вишь, как спешил, перебегая от одной ели к другой через небольшую полянку.

– Почему ты так решил, Чучанга? – заинтересованно спрашивал Воронцов.

– Так ты разве не видишь, что следы от передних и задних лап совпадают, а расстояние между ними больше длины его тела?

Алексей Михайлович рассмеялся:

– Да откуда ж я знаю, какова длина тела соболя?

Чучанга с сожалением посмотрел на него и безнадежно махнул рукой: как же, мол, можно не знать длину тела самого дорогого лесного зверя?

Помолчали.

– А вот на этой ели куница белку задрала, – сообщил Чучанга спустя некоторое время. – Видишь, Алеша, чешуйки коры на снегу под елью? – спросил он, придержав упряжку. – Граф утвердительно кивнул. – А серые шерстинки на снегу?

– Вижу. Но при чем тут белка? – удивился Алексей Михайлович. – У белок ведь шерсть рыжая!

– Так то летом, – снисходительно пояснил «адъютант». – А зимой она становится серой, и именно поэтому зимний беличий мех ценится дороже.

«Странно, – подумал Алексей Михайлович. – А у нас, в среднерусской полосе, белки почему-то и зимой, и летом рыжие».

– Жалко белку, – сочувственно вздохнул он.

Чучанга расхохотался.

– Вот умный ты вроде человек, Алеша, а не знаешь, что младший вождь белых – («Это он моего учителя Павла Кузьмича имеет в виду», – улыбнулся мысленно Воронцов.) – оценивает шкурку куницы второй после соболя! А белка – это так, мелочь… Ее, конечно, тоже бьем, но только чтобы оправдать расходы на дробь и порох. Правда, небольшой прибыток и белки дают, – улыбнувшись, добавил он и повелел Кучуму догонять удалившиеся вперед другие упряжки. – А вот, кстати, кабан проследовал со своим семейством, – продолжал на ходу просвещать своего пассажира Чучанга, указывая свободной от шеста рукой на проложенную в снегу борозду. – И, похоже, совсем недавно… Серьезный зверь! – уважительно произнес он. – Даже мой Кучум, опытный зверолов, опасается его острых клыков.

«Дети природы, – рассуждал про себя Алексей Михайлович, слушая спутника. – Для них лес – дом родной, в котором не существует никаких загадок. Так почему же они, опытные и бесстрашные охотники, не смогли справиться с Умангой, пусть грозным, но всего-навсего медведем?! Да, все-таки племенные предрассудки – великая сила!» – признал он, как бы делая зарубку в своем сознании.

Наконец упряжки, ловко лавировавшие между стволов вековых елей, остановились.

– Есть! Стоит! – раздался радостный возглас Белого Орла, и он приказал каюрам подъехать ближе.

Под огромной отдельно стоящей елью возвышался чуть покосившийся и изрядно засыпанный снегом вигвам. Под сенью столь мощной и раскидистой ели могли свободно разместиться не только вигвам, но и все собаки вместе с нартами. Значит, если даже ночью пойдет снег, ни вреда, ни неудобств он никому не причинит.

Подогнавшие свои нарты к вигваму каюры принялись благодарно хлопать командора по спине. Еще бы – есть место для ночлега!

– И как же ты, Белый Орел, смог так точно выйти к нужному месту? – не без удивления осведомился Алексей Михайлович.

Старик плутовато улыбнулся, и его скуластое лицо покрылось складками, сделав кожу похожей на пергамент.

– Для тебя, Повелитель Духов, любой лес – это наверняка просто скопище деревьев, – ответил он. – Я же читаю его так же, как ты читал книгу о белом человеке, попавшем на безлюдный остров. Так что ничего удивительного.

– Да, но теперь меня удивляет другое: откуда ты знаешь содержание книги, которую я читал твоим соплеменникам? Тебя ведь среди слушателей не было!

Лицо проводника снова ощерилось в хитрой улыбке.