— Ты кто? — спросил Алким.

Он хотел спросить, не раб ли он, да постеснялся сказать это напрямую.

— Никто, твоя милость, — беззаботно ответил юноша. — Перекати-поле. Но я вольный человек.

— Миксэллин?.. [26] — догадался ольвиополит.

— Что-то вроде этого. Я сирота.

— Понятно… Ко мне в услужение пойдешь? Нужен опытный конюх и наездник, а ты, я вижу, очень ловко управляешься с лошадьми.

— Не без того, — согласился парень. — Лошадей я люблю.

— Ну, так что, договорились? За оплату не беспокойся, не обижу. И угол, и еда у тебя будут.

— Насчет жилья, господин, пусть голова у тебя не болит. У меня есть, где жить.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — обрадовался ольвиополит. — Завтра с утра подойдешь к главному агораному Ольвии, скажешь ему, что Алким, сын Ификла, нанимает тебя на службу. Пусть все оформит, как положено.

— До завтра, хозяин! — весело воскликнул юноша, и вполне довольный собой отправился восвояси.

Наблюдавший эту картину полемарх Гелиодор задумчиво сказал, обращаясь к Мегасфену:

— Вот кого бы я взял начальником конной городской стражи… Мало того, что этот молодой человек миксэллин, так он еще и наездник каких поискать. Думаю, он и скифам не уступит в искусстве владения конем. Единственное, что меня смущает: умело ли он управляется с оружием?

— Да, приятный во всех отношениях юноша, — согласился Мегасфен. — Интересно, как так случилось, что я до сих пор его нигде не встречал?

Это было и впрямь загадочно — в Ольвии многие знали друг друга в лицо, даже рабов и вольнонаемных работников. Любой приезжий сразу же становился объектом пристального внимания. В особенности те, кто попадали в город через порт. Прибытие любого корабля становилось важным событием. В порт сходилось множество жителей Ольвии. Одни встречали друзей и деловых партнеров, другие стремились заработать на погрузке и разгрузке товаров, третьи просто узнавали новости. В период навигации, которая длилась с апреля по октябрь, на берегу Гипаниса [27] собиралось немало народу послушать, что происходит в Афинах, Милете и других греческих полисах. Из Верхнего города открывался дальний обзор, поэтому ольвиополиты заранее знали, какие корабли движутся в их порт и когда прибудут.

Но парень совсем не выглядел чужаком, скорее, наоборот; казалось, он всю свою сознательную жизнь прожил в Ольвии. Миксэллины считались неполноценными гражданами и часто стыдились своего положения, однако этот удалой малый, судя по всему, не очень переживал по поводу своей ущербности.

Между тем Торжище продолжало бурлить как котел с похлебкой. Оно и пахнуть стало точно так же — солнце перевалило за полуденную черту и наступило время обеда. Теперь харчевники трудились и вовсе не покладая рук, поистине в поте лица своего. Дымились не только их очаги, но и костры за пределами Торжища Борисфентов. Это уже варвары, пригнавшие скот и лошадей на продажу, поставили свои котлы, чтобы отдать дань доброму куску вареной конины или баранины и запить еду вином.

Ведь простые табунщики обходились в основном хмельной оксюгалой [28] или просто сывороткой, а вина предназначались уважаемым воинам, вождям, жрецам и старейшинам, у которых было чем заплатить. В скифских степях вино было очень дорогими и дефицитным товаром. Но уж на Торжище скифская беднота наконец дорвалась до вина. Правда, пили скифы местное, терпкое и кислое, изготовленное ольвиополитами, но было оно в несколько раз дешевле того, что попадало в степи, и хмелели от него они не меньше, чем от привозного заморского.

Наездник, нанятый Алкимом на должность конюха, тоже полдничал. Он лежал на пригорке в высокой, уже успевшей пожелтеть траве, и, глядя с прищуром в небесную глубину, задумчиво жевал сладкий хлебец, который он ухитрился стянуть из подношения объезженному жеребцу. На его лице блуждала печальная улыбка, а в глазах притаилась тоска.

За год до похода на Скифию. Начало месяца Тиштрия [29] , названного по имени Небесного Всадника, отгоняющего от Земли тьму, засуху и смерть, дарующего полям живительную влагу…

И снова вместе с духотой пришел сон, который мучил Дария уже много месяцев подряд. События прошлого властно вторгались в ночной покой царя царей, и он беспокойно ворочался на своем просторном ложе, что-то бессвязно выкрикивая и взмахивая правой рукой, словно в этот момент разил кого-то мечом.

Именно такое видение и приснились Дарию в очередной раз…

Раннее утро десятого числа месяца Багаяди [30] . Заговорщики, среди которых был Дарий и еще шестеро сановников высокого ранга, в том числе Мегабаз с Гобрием, подошли к воротам царского дворца в Сузах. Стражники, напуганные столь представительной процессией, расступились без лишних слов, и дали всем пройти во внутренние апартаменты, где их встретили евнухи, охранявшие двери одного из помещений. Эти оказались несговорчивыми и приказали немедленно покинуть дворец.

— Бей! — скомандовал опытный и решительный Мегабаз, немало повоевавший под началом царя Кира, и мечи заговорщиков обагрились кровью евнухов.

Услышав предсмертные крики своих стражей у двери, маги схватились за оружие. Лжецарь Бардия, именем которого прикрывался самозванец, маг Гаумата, взял лук, а его брат Патицит — копье. Заговорщики ворвались в комнату. Лук оказался бесполезным в ближнем бою, и Гаумата, бросив его, обратился в бегство. Более храбрый и стойкий Патицит некоторое время защищался при помощи копья и даже ранил двух нападавших. Они упали, обагрив кровью дорогие персидские ковры, белоснежные, как снег на вершинах гор. Оставив трех других заговорщиков сражаться с магом, Дарий и Гобрий бросились преследовать бежавшего Гаумату.