Пулеметчик Гнатенко выматерился. Его ДШК был против ВВ… Ничем он против Верблюда не был. Но сержант удивительно вовремя вспомнил поговорку о последней соломинке, ломающей хребет верблюду. И — загодя стал ловить прицелом виднеющиеся в нескольких километрах горбы и голову на длинной шее — за дальностью расстояния не слишком потрясающие воображение. «Ну плыви сюда, парнокопытное… я те пощекочу хребтинку хворостинкой… соломинкой…» — шептал сержант. Странное дело, он почти хотел, чтобы тварь подплыла скорее…

Но Верблюд, похоже, держал курс не на Девятку.

Чуть-чуть в сторону.

Водяной Верблюд плыл. Он был живым — и одновременно был мертвым.

В той части, что оставалась мертва — в зловеще-пустых коридорах тускло мерцало аварийное освещение. И в жилых отсеках, и на боевых постах, и в лабораториях — таких же зловещих и таких же пустых — столь же мертвенно светили аварийные лампы странного вида, похожие на крупных улиток с хитро закрученной раковиной.

Улитки казались живыми — погасшие медленно уползали к утилизационным отверстиям, на смену им приползали новые, — но лишь казались. Здесь все было мертвым и ничто не было живым.

Улитки светили — и могли (при разумном расходе топлива для реактора) светить еще пару-тройку миллионов лет, — не освещая никого. Никого живого. И — никого мертвого. Системы утилизации давно освободили коридоры и каюты от мертвецов — те не обиделись, при жизни они тоже не относились с почтением к трупам, считая покинутое духом тело падалью, хотя и пригодной для использования.

Лишь одно место — ходовая рубка — освещалось нормально. И только там сидел во вращающемся кресле человек.

Почти сидел — скорее, полулежал, руки и голова бессильно упали на нечто, отдаленно напоминающее панель управления, но имевшее вместо клавиш, тумблеров и индикаторов лишь ряды многочисленных отверстий. Некоторые из них светились — неярко, разными цветами. Отверстия не имели никаких надписей — и не обозначались каким-либо иным способом.

Человек был тоже «почти» — иссохшая мумия, система утилизации среди штатного оборудования рубки не числилась. Мертвец казался весьма похож на человека — две руки, две ноги, одна голова… А такие мелочи, как третий фасеточный глаз над переносицей и количество длинных паучьих пальцев (имелось их по восемь на каждой кисти) — это не главное. Разные почти люди встречаются в иных краях и временах…

На полу валялся сенсорный шлем — свалившийся с вытянутой, шишкообразной головы мертвеца — тоже вытянутый, шишкообразный. Устилавшие внутреннюю поверхность шлема длинные ворсинки электродов шевелились, как живые… Они и были отчасти живые — через них шла обычно связь между живой и не-живой частями Верблюда. Управление. Мог Водяной Верблюд двигаться и на некоем аналоге автопилота — и двигаться гораздо осмысленнее и целенаправленнее нынешних своих многовековых шатаний… А при отсутствии цели и приказа на ее достижение Верблюду полагалось лечь на дно в глубоком месте и экономить энергию. Ждать указаний.

Но случилась беда.

Беда случилась в неудачный момент (а бывают ли удачные — для беды?), когда аналог автопилота получал аналог новой программы… Когда ручное (в смысле — сенсорное) управление отсоединялось от бесчисленных живых и неживых систем Верблюда — и не отсоединилось до конца. Когда автопилот брал на себя функции управления — и завис на середине процесса… Обрывки старой программы автопилота сталкивались с фрагментами новой, порой противоречащими. Устройства и механизмы включались и отключались бессистемно и тупо, живые органы порой получали отменяющую команду, не успев исполнить предыдущую.

Верблюд то бесцельно болтался по поверхности, то на долгие месяцы опускался в глубины. Неуклюже выползал на берег, чтобы тут же плюхнуться обратно. Включал и выключал свои тридцать с лишним органов чувств. Они, эти органы, — не только и не просто исследовали окружающий мир… Иные из них, работавшие по принципу «сигнал-отклик» и включенные на полную мощность, мир активно меняли.

…Компенсаторы качки в рубке отключились. Совсем недавно — чтобы включиться через секунду или вообще никогда. Верблюд рыскал, часто и бесцельно меняя курс. Качало. Голова мумии перекатывалась по пульту — слегка. Казалось, мертвец осматривает рубку —– и недоволен увиденным. Шлем катался по полу. Ворсинки шевелились активнее, чем обычно. Порой касались друг друга — тогда между ними проскакивали фиолетовые искорки. И при одном касании-искрении произошло…

Умей Водяной Верблюд думать — решил бы, что произошло чудо. Он снова уловил управляющий сенсорный сигнал — слабый, очень слабый — но четкий и недвусмысленный. Это действительно казалось чудом — но Верблюд не умел думать, и не изумился, и не возликовал. Просто стал исполнять. Исполнять сигнал, сразу отменивший болтающиеся в автопилоте обрывки полустертых программ.

Водяной Верблюд поплыл уверенно и целенаправленно.

Впервые за много веков — целенаправленно.