Шрифт:
И уже полгода там, за стеклом, — работали люди. Наружу с начала Прогона не вышел ни один. Сначала до них пробовали достучаться, докричаться, дозвониться. Потом пытались пробиться силовыми способами. Потом — привыкли, как привыкают люди практически ко всему. Сменявшиеся наблюдатели смотрели через стекло уже без всякого боязливого интереса. Дежурные равнодушно заносили в журнал увиденное. Жены офицеров, оставшихся на линейках, не рвались больше всеми правдами и неправдами на «двойку», а дорвавшись — не высматривали часами мелькнувшую знакомую фигуру. И, высмотрев, — не бились о стекло грудью, не пытались разнести преграду припасенными молотками, не впадали в истерику и не требовали разобрать «двойку» по камешку, но освободить поильца-кормильца. Кошмар превратился в рутину. Любой кошмар, растянувшись на полгода, в нее превращается…
Ничего нового Гамаюн не увидел. Людей на первых двух линейках немного — почти все собрались на четвертой, с ее ЦПУ управляли Прогоном. Именно там толпились военные и гражданские специалисты, и высокие чины из Москвы, и высокие чины из Астаны, и шишки от правительства, и даже (кто бы пятнадцать лет назад подумал!) наблюдатели от вероятного противника…
А здесь… Двое у ЦПУ — капитан Загорский и Лена Нефедова, из питерских специалистов — толстая смешливая дамочка лет тридцати. Видно, как незамужняя Лена что-то говорит капитану, что-то веселое и никак с Прогоном не связанное — оба смеются. Двое штатских настройщиков возятся у шкафов. И все.
Гамаюн вернулся к столу дежурного, снял трубку:
— Ткачик? Выводи людей, начиная с верха. Готовность минус двадцать.
Через двадцать минут обрубят питание не предусмотренным инструкциями способом — не с ЦПУ тринадцатой. Гамаюн предпочел, чтобы вся его группа оказалась в этот момент снаружи.
— Там… — Сережа начал и не закончил. Снял очки, нервно протер. Гамаюн посмотрел вопросительно.
— Там… Светка… Возле УАСа…
Возле устройства абонентского сопряжения действительно возилась Светка Потанова. Что-то у нее было с Сергеем? Гамаюн не знал. Десять лет жизнь бросала его вдалеке от Девятки, а когда довелось вернулся к Прогону, узнать такие подробности не успел — очень скоро пришлось ежедневно принимать решения, от которых зависели жизни. Много жизней.
По лестнице, мимо пятого этажа, грохотали сапоги. Эвакуация началась.
— Ты сам все знаешь, Сергей, — сказал Гамаюн мягко. — Пойдем. У нас меньше двадцати минут.
6
Наружу звук взрыва не вырвался, лишь слабый хлопок — пироножи, перерубившие толстенные силовые кабеля, в тротиловом эквиваленте составляли величину несерьезную. Но лампочки на импровизированном выносном пульте погасли все разом — «двойка» обесточена.
Гамаюн смотрел не на пульт — в степь. Туда, где вдали обрывалась ЛЭП. Провода, свисавшие до земли с последней покосившейся опоры, исчезли еще зимой. Но сама она стояла, не так просто оказалась поживиться бесхозным металлом — ни автогенов, ни ножовок по металлу у аборигенов не водилось. Если все сработает, как мечталось, то сейчас появится продолжение высоковольтки…
Хлопок. Не появилось. Не сработало…
Вдали, на вершине холма — несколько всадников. Разъезд Нурали? Неважно. Важно другое: минуту назад они там тоже виднелись. «Двойка» осталась, где и была. И когда была.
Гамаюн не сказал ни слова. Посмотрел на часы, кивнул Лягушонку. Три зеленые ракеты ушли в небо. Через несколько секунд оттуда, где за складкой местности притаился городок — взвились две другие ракеты, красные. И там все в порядке. Если это можно назвать «в порядке»…
Вот и все.
Прогон закончен.
Прогулка в прошлое — нет. Прогулка затянется на всю оставшуюся жизнь… И повезет — если действительно затянется. Молчали все — подавленно. Первым заговорил Гамаюн, бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Связь с генералом, срочно. Мичман! Группу на исходную, с фонарями. Глянем, что там на пятом.
Голос звучал как обычно. Почти как обычно.
7
На пятом этаже не изменилось ничего. Абсолютно ничего за стеклом не изменилось. Горел свет в обесточенном помещении. Работала 13-я, тоже обесточенная… Работали люди. Или призраки людей. Или крутилось запущенное непонятно как и непонятно кем межвременное кино — с пленкой, склеенной кругом, без начала и конца…
Они зашли вчетвером и остановились у перегородки.
Сережа, судя по всему, просто обрадовался — Светка никуда не исчезла. Ткачик высказался витиевато, помянув айдахара, 13Н7 и высказав смелую с точки зрения биологии и техники гипотезу об их вероятном сожительстве, порождающем такие вот штучки. Багира промолчала.
Гамаюн не удивился, не огорчился и не обрадовался. Эмоции кончились, как боекомплект в затяжном бою. Он сказал:
— Пошли через «подэтаж».
Тот факт, что пройти на линейки все-таки можно, стал одним из наиболее охраняемых секретов Девятки — но все четверо имели к нему допуск. Они пошли: спустились по лестнице, зашли на «подэтаж», в тусклом свете аварийного освещения протиснулись через все хитросплетения металла и пластика, поднялись по узенькой винтовой лесенке и по очереди вынырнули из откинутого с грохотом люка.
На этом пятом этаже тоже не изменилось ничего. Аварийное, как и всегда, не горело — лучи фонарей выхватывали из тьмы ту же картинку: рассроченные шкафы, хрустящую под ногами их начинку (эксперты Кремера утверждали, что пластмассовым деталям, вынесенным с этого пятого этажа — лет сто как минимум). Кострище в центре зала — пластиковое покрытие пола выжжено до металла, вокруг обгорелые клочки бумаги, наверху, на потолке — большой след копоти… Все как всегда, все остается таким, каким стало в день Прогона.