Талия резко повернулась, снова почувствовав чье-то присутствие. Чье-то, но не человеческое.

— Это было?.. Поскольку очевидно, что это был…

Знак.

Девочкой она увидела в небе падающую звезду и захотела стать астронавтом. Эту историю Талия рассказывала в школах или в интервью в месяцы перед стартом. Но так и случилось на самом деле: ее судьба была начертана на небесах еще в детстве.

Снижайся.

И опять у нее перехватило дыхание. Этот голос — она сразу же узнала его. Пес из ее дома в Коннектикуте, ньюфаундленд по имени Ральфи. Этот голос она слышала у себя в голове каждый раз, когда разговаривала с ним, когда взъерошивала его шерсть, прижималась к нему, а он тыкался носом в ее ногу.

Хочешь гулять?

Да, хочу, очень хочу.

Хочешь вкусненького?

Очень! Очень!

Кто хороший мальчик?

Я Я Я.

Я буду скучать без тебя в космосе.

Я тоже буду скучать и ждать, милочка.

Именно этот голос и говорил с ней теперь. Тот самый голос, которым в воображении разговаривал с ней Ральфи. Так или иначе, это был голос дружбы, доверия и привязанности.

— Правда? — снова спросила она.

Талия представила: она пройдет по кабинам, будет продувать двигатели малой тяги, пока не пробьет корпус. МКС, величайшее инженерно-техническое сооружение из соединенных между собой капсул, ляжет на бок и сорвется с орбиты, загорится, входя в верхние слои атмосферы, полетит дальше, как горящий таран, войдет в отравленную корку тропосферы.

И потом уверенность наводнила ее, как наводняют эмоции. Даже если она просто-напросто сошла с ума, теперь, по крайней мере, она могла чувствовать себя свободно, не сомневаясь, не задаваясь лишними вопросами. И по крайней мере, это не будет похоже на то, что случилось с Меньи, который галлюцинировал и пускал слюни.

Патроны вставляются в ствол с тыльной стороны.

Она пробьет корпус, впуская вакуум внутрь, и полетит на Землю вместе с кораблем. Она всегда подозревала, что именно в этом ее судьба. Это решение исполнено красоты. Родившаяся из падающей звезды Талия Чарльз сама собиралась стать падающей звездой.

Нора посмотрела на заточку.

Она возилась с ней всю ночь. Устала, но гордилась собой. Мимо нее не ускользнула ирония ситуации: столовый нож-убийца. Такой изящный, а теперь с заточенным острием и лезвием. Еще есть несколько часов — она наточит его до идеального состояния.

Нора заглушала лязганье металла об угловой бетонный выступ, прикрывая нож пухлой подушкой. Мать спала в нескольких шагах от нее. Спала без просыпу. Они вместе ненадолго. Днем ранее, может быть через час после возвращения от Барнса, им вручили приказ на переработку. В нем содержалась просьба к матери Норы покинуть зону отдыха на рассвете.

Обеденное время.

Как они собираются «перерабатывать» ее? Нора не знала. Но она этого не допустит. Она вызовет Барнса, сдастся, подойдет к нему и убьет. Она либо спасет мать, либо покончит с ним. Если она и останется с пустыми руками, то они, по крайней мере, будут в крови предателя.

Мариела пробормотала что-то во сне, а потом снова захрапела — низкий, но тихий храп был так хорошо знаком Норе. Этот звук и ритмическое колыхание материнской груди убаюкивали Нору ребенком.

Ее мать в те времена была внушительной женщиной. Природа ее не обидела. Она работала без устали и правильно воспитывала Нору — всегда в заботе, всегда готовая дать то, что ей нужно, — образование, степень, а также приличествующую им одежду и роскошь. Нора получала и выпускное платье, и дорогие учебники, и ни разу мать не пожаловалась.

Но как-то ночью перед Рождеством Нору разбудили приглушенные рыдания. Ей тогда было четырнадцать, и она особенно доставала мать — ей ужасно хотелось новое платье к пятнадцатилетию…

Она тихо спустилась по лестнице и остановилась в дверях. Мать сидела одна, перед ней стоял полупустой стакан с молоком, лежали очки и счета к оплате.

Нору парализовало это зрелище. Это было все равно что увидеть плачущего Бога. Она хотела было войти и спросить, что случилось, но тут плач перешел в рыдания. Мать заглушала эти звуки, нелепо закрывая рот обеими руками, но из глаз ее текли слезы. Это повергло Нору в ужас. Кровь застыла в жилах. Они никогда потом не говорили об этом случае, но в ее памяти навсегда остался этот образ боли. Нора изменилась. Может быть, навсегда. Она стала лучше заботиться о матери и о себе и всегда работала больше, чем остальные.

С развитием слабоумия мать Норы все чаще стала сетовать. На все и постоянно. Ее негодование и гнев, которые копились годами и смирялись благовоспитанностью, теперь проливались потоками несвязного занудства. И Нора принимала все это. Она знала, что никогда не бросит мать.

За три часа до рассвета Мариела открыла глаза, и короткое мгновение их взгляд был ясен. Время от времени подобное случалось, но теперь реже, чем прежде. В некотором роде, думала Нора, ее мать как стригой: ее воля вытеснена чужой волей, и когда она вырывалась из клетки своей болезни и смотрела на Нору, у той мороз подирал по коже. Смотрела на Нору, как сейчас, здесь, в этой комнате.