Они почти выбрались из стада, солдаты держали дистанцию примерно в сотню метров, и Коста оказался совершенно незащищенным. Он принялся лаять, как шарпланинская овчарка; согнувшись пополам, он повел стадо к минному полю. Как на картине, иллюстрирующей конец света, агнцы выстроились на заклание. И один за другим приводили в действие мины. Разодранные в клочья животные взлетели в воздух и открыли путь для Косты и Млады, которые тоже фигурировали на этом инфернальном полотне. Взявшись за руки, с залитыми кровью лицами, они пробежали сквозь тоннель плоти, глаз и рогов, и оба думали лишь об одном: перед ними разверзлись врата ада. Наконец стихли последние взрывы, и небо утратило цвет крови и плоти.

Внезапно перед ними открылась просека. На какое-то мгновение им показалось, что бедные агнцы проложили им путь к свободе. У края просеки стояли двое солдат. Парализованные ужасом, они не могли сделать ни шага. Беглецы смотрели на своих преследователей, а те – на них. Шах и мат… всем четверым! Каждый следующий шаг приведет в верной смерти. Казалось, одна Млада спокойно принимает свою участь. Она хотела спасти жизнь Косты. До леса было недалеко, она развернулась и бросилась бежать зигзагами. Трое мужчин оторопело следили за ней взглядами. Один из солдат вскинул ружье, но не успел сделать и шага, как под ногами у него разорвалась мина. Млада даже не обернулась. Другой солдат, стоящий спиной к Косте, тоже прицелился в девушку. Коста подпрыгнул, обрушился на него сзади, и тот напоролся на собственный нож. Из его горла брызнул фонтан крови и залил Косту, который тут же вскочил.

– Млада! – крикнул он. – Все кончено! Мы спасены!

И Млада остановилась.

Они посмотрели друг на друга. Коста махнул ей. Делая первый шаг ему навстречу, молодая девушка буквально замерла в воздухе, не понимая, как ей удалось пробежать через минное поле. Ее била дрожь: от радости, что она жива, и от ужаса, что она не знает, что еще может случиться. Она махнула Косте в ответ. Вытянув руки перед собой, он поводил ладонями вправо и влево. Без единого слова. Так он сообщал ей, чтобы она не отклонялась ни в ту ни в другую сторону. Она улыбнулась и испугалась еще больше. Млада кивнула, чтобы успокоить Косту, и засмеялась.

Коста издали повторил ее движение.

– Любовь моя, не двигайся! Не двигайся… я иду!

Она не расслышала. Радуясь, что преследование закончилось, она направилась к пню, чтобы присесть на него и отдохнуть, поджидая Косту. И, сделав первый шаг, встретила свою судьбу, явившуюся к ней на свидание. Прямо под ее ногами взорвалась мина и искромсала девушку в клочья. Словно перед чудовищной картиной конца света, Коста задрожал, рухнул на колени и воздел глаза к небу и к Богу.

Ни птичий щебет, ни колокольчики овец, спешащих с одного края пастбища на другой, ни даже лай стерегущих стадо и бегающих во все стороны собак – ничто не могло разбудить брата Косту. При первых лучах зари он уснул, повинуясь неписаным законам своей жизни и перенесенных страданий. Всякий раз, как усталость смежала его веки, он ненадолго засыпал, но так глубоко погружался в кошмарные сновидения, что, очнувшись, был совершенно не способен описать их. Он вскочил, только когда в его дверь толкнулась коза.

В печи снова занялся огонь, потому что порыв воздуха из открывшейся двери оживил головешки, оставшиеся от дров, которые Коста подбросил, прежде чем прилечь. Поднявшись, он увидел в окно, что солнце уже заливает возвышающуюся над равниной гору. Три пса резвились с овцами, пытаясь собрать их вместе; схватив кувшин с водой, Коста сполоснул лицо. Он перекрестился перед иконой святого Саввы и трижды коснулся лбом каменного пола. Затем прикрепил к поясу штанов веревку, пропущенную через торчащий из стены крюк, и стал крутиться вокруг своей оси, пока она равномерно не обвила его до шеи.

Утреннее солнце еще больше подчеркивало белизну герцеговинского камня, из которого были сложены дома в Увийеце. Заброшенная деревня не производила впечатления фантома, как часто бывает с поселениями, где больше никто не живет. Некогда здесь жили три сотни душ, теперь же остался один овцевод, который делал и возил на базар в Требинье сыр. Он с пастбища поприветствовал Косту, который привел его козу, привыкшую получать вознаграждение – горсть кукурузных зерен – за то, что каждый день будила его. Судя по винограднику, отделявшему Увийеце от монастыря, это утро ничем не отличалось от прочих. Коста сорвал несколько гроздьев и сунул в котомку, понимая, что они станут единственной его сегодняшней пищей. Колокольный звон, который с приближением к церкви все настойчивее призывал к первым словам молитвы, прогнал озноб, вызванный утренней прохладой.

Коста поклонился образу Пресвятой Богородицы, выпрямился и тут же простерся перед Ней ниц. Предаваясь молитве, он ощущал, как исчезают сомнения, а вместе с ними его единственное наваждение: боязнь непредвиденного. Ему представилось, что лишь упорядоченная жизнь может оградить его существование от неожиданностей.

В церкви, лежа ничком и касаясь лбом нагретых палящим герцеговинским солнцем каменных плит, он терял счет времени. Тогда перед его внутренним взором появлялись милые образы прошлого, череда которых превратила его жизнь в житие мученика.