Намотав нитку себе на палец, Цветанка зашагала вперёд, с усмешкой посматривая через плечо на следовавших за нею гуськом людей. Выглядело это забавно, и улыбка ещё долго не сходила с её лица. По пути она сорвала бархатисто-синий лесной колокольчик и закусила стебелёк зубами, уже не думая о том, кому эта привычка когда-то принадлежала.

Скоро лишь сказка сказывается, а путникам, дерзнувшим вступить на земли морока, пришлось четыре дня и четыре ночи продвигаться без тропинок по нехоженой чащобе, продираясь сквозь колючие заросли и покрываясь новыми и новыми горящими полосками царапин.

– Не порвалась бы нитка, – беспокоилась Голуба.

Но чудесная нить, объединявшая их, была прочна: на славу постаралась рукодельница Дубрава. Сердца холодели и замирали, когда нитка цеплялась за сучья; приходилось осторожно освобождать её и следить за тем, чтобы она встречала на пути как можно меньше препятствий.

Пройдя сквозь ужасы морока, Цветанка была и телесно, и душевно измотана, но вместе с тем на её сердце опустился грустноватый покой, горчивший болью утрат, а от былых страстей и сомнений остался только терпкий след – память. Ушёл страх перед лохматым чудовищем, сидевшим у неё внутри, а на его место пришло примирение и единство всех частей многострадального «я» воровки, расколотого на мужское и женское, людское и звериное. Этот новый сплав был твёрд, как скала, и в то же время гибок, как клинок.

– Как вы там? – спрашивала Цветанка, оборачиваясь на вереницу своих подопечных. – Жуть не мерещится?

– Нет, Цветик, – отзывалась Голуба. – Свет души твоей по ниточке нам передаётся и тьму рассеивает.

Сёстры-ведуньи молчали: нечего им было сказать в ответ на эти слова, не имели они ни сил, ни желания присоединиться к приветливому свету, излучаемому Голубой по отношению к Марушиному псу. Не разделяли они ни любви к навье, тихо сиявшей в душе девушки-совы, ни этого казавшегося им диким дружелюбия к исчадию Маруши. Горькими каплями смолы упали на раскрытую ладонь Цветанки эти чувства ведомых ею людей, и мысли их враждебным шёпотом врывались ей в уши. Даже будучи вынуждены отдаться на её милость, они не до конца доверяли ей, за человеческой внешностью видя того зверя, с которым Цветанка в себе примирилась, пройдя испытание мороком…

Утром пятого дня пути лесная чащоба начала редеть, и в зябкой туманной завесе путникам открылось озерцо всего лишь с полверсты в поперечнике, тёмно-синим пронзительным оком глядевшее в небо из круглой каменной чаши в земной коре. Должно быть, много веков или даже тысячелетий назад вместо воды здесь дышало паром и серой раскалённое жерло, извергая на поверхность потоки алого испепеляющего жара. Ноги Цветанки зарылись в необыкновенно крупный тёмно-серый песок, полосой окружавший скалистые берега таинственного водоёма.

– Вот мы и пришли, – сорвалось с губ воровки-оборотня.

Зажмурившись, она увидела мерцающее кольцо духов-светлячков, обрамлявшее земную купель с водой. Значит, это он и был – Калинов мост. Неужели вход – под водой? И вода ли это? С виду – как будто она и есть, обыкновенная, спокойная до жути, затянутая белой мглой.

Очертания ровного круга нарушал полуостровок, соединённый с берегом узким перешейком. На нём особняком росли, отражаясь в холодной озёрной глади, несколько сосен с тёмными лохматыми кронами, а одно упавшее дерево, наполовину погружённое, выдавалось далеко в воду. Цветанка выпустила нить и устремилась по крутому спуску туда, принюхиваясь и осматриваясь, а робкая кучка её спутников осталась на берегу.

Волна хитрым языком лизнула пальцы воровки, а холод пошёл дальше, коснувшись сердца. Из туманной глади смотрел на Цветанку её близнец с немытой, нечёсаной копной волос грязно-соломенного цвета, а в глазах приглушённо тлела морозная синь зимнего неба. Пытаясь разгадать тайну, скрытую в зрачках своего отражения, Цветанка сама не заметила, как окунула голову в воду. В бурливой стайке пузырей она несколько мгновений моргала, тяжело смыкая и размыкая веки в этой затягивающей, выпивающей душу колдовской полумгле, пока одним волевым рывком не вернулась на поверхность. Легкомысленная капель с мокрых волос разбила отражение, а лёгкие судорожно всасывали воздух – не могли надышаться после этой молчаливой вечности, глухим коконом окутавшей Цветанку на время погружения.

– Ну что, не видно Навь? – гулко и насмешливо раздался сверху голос Вратены.

Цветанка по-звериному встряхнулась, окатив ведунью снопом брызг с волос и заставив её проворно отскочить.

– Не-а, там только глубь бездонная, – ответила воровка-оборотень, подмигнув Голубе, робко выглядывавшей из-за плеча матери. – С виду – озеро как озеро. Но духи леса окружили его кольцом, а значит, далее идти некуда. На месте мы.

– Значит, это и есть Калинов мост, – обводя взглядом затянутые молочно-седой дымкой берега, молвила Вратена задумчиво. И, торжественно возвысив голос, объявила: – Ну что ж, родные мои… Стало быть, и судьбе здесь надлежит вершиться.

Эхо её слов прокатилось тоскливым крылатым призраком над водой, заставив остальных зябко поёжиться.

– Не забыли заклинание? – грозно вскинув подбородок, спросила старшая ведунья.

– Помним, сестрица, – отозвалась Малина.

– Помним, – откликнулась Дубрава, а Голуба лишь грустно кивнула.

– Хорошо, – сказала Вратена и, стрельнув колким взором в сторону Цветанки и Боско, велела: – Все, кроме нас четверых – в сторону!