– Я ей то же самое говорю, госпожа, – добавила Млада. – Может, хоть тебя послушает, а то глянь, как губы надула! А по глазам видно, что про себя что-то там кумекает.

– Государыня, но ты же сама знаешь… Тебе же всё доложили! – захлебнувшись от отчаяния, воскликнула Дарёна. – За мою жизнь не бойся, песня оберегает меня, как щит зачарованный: в меня ни одна стрела не попала, хотя я разгуливала под целым дождём из стрел! И осталась невредимой, без единой царапинки. Любая из кошек, кои были там и видели меня, сможет в том свидетельствовать, клянусь. Мой голос мог бы сослужить хорошую службу, а ты велишь мне сидеть дома!

– Это приказ, – непреклонно отрезала Лесияра. – Мне что, тебя под стражу посадить и кольцо отобрать? Я это могу.

– Неужели моему голосу суждено пропасть бездарно? – Щёки Дарёны пылали, жар с холодом попеременно охватывали нутро, глаза набрякли слезами.

– Найти ему боевое применение и правда было бы весьма полезно, – вздохнула княгиня. – Это настоящий клад. Но я не могу отправлять тебя с ребёнком под сердцем в сечу, пойми ты это! Однако не отчаивайся… Что, ежели ты попробуешь обучить других такому пению? Неужто оскудела наша земля голосистыми девками? Ежели и правда песня от стрелы оберегает… Почему бы не попробовать? Ежели что, подстрахуемся дополнительно, щитами певунью прикроем со всех сторон, чтоб уж точно – ни-ни.

– Не знаю, государыня, сомнения меня одолевают, – пробормотала Дарёна, а у самой в сердце вспыхнула яркая искорка надежды.

– Попытка – не пытка. – Лесияра осушила чарку мёда, утёрла губы и кивком поблагодарила матушку Крылинку. – Я велю бросить клич по всей Белогорской земле, сыщем тебе учениц способных. Может, и выйдет толк из этой затеи.

Лесияра осталась на ужин. Поговорили за столом о битвах на востоке; воинству пробуждённых от покоя прародительниц удавалось сдерживать натиск Павшей рати, правда, болотные гады норовили нырнуть под лёд и пробраться вглубь земель по рекам. Приходилось спешно сверлить лунки по ходу их движения и заливать туда отвар яснень-травы или водную взвесь праха дев Лалады, чтобы выкурить чудовищ наружу.

Ночь с днём стали слишком похожими, чтоб судить о часе, в который княгиня покинула дом Твердяны. На прощание она поцеловала Дарёну и повторила:

– Смотри у меня. Учениц пришлю, но сама чтоб никуда не совалась мне! А то кольцо отниму и в светёлке запру. Поняла?

Та насупилась и угрюмо пробурчала:

– Поняла…

– Так-то. – Губы белогорской правительницы ещё раз тепло, по-родственному прильнули к виску Дарёны. – Ну, не дуйся. Здравия тебе и вашему с Младой дитятку. Береги себя и его.

Млада ночевать не осталась, вернулась в войско: отпуск ей давали только на похороны Тихомиры. Шумилка, в первый же день войны ушедшая в дружину Радимиры лучницей, тоже отправилась к своему отряду. Едва все расположились на отдых, как заохала Ильга. Матушка Крылинка с Зорицей и Рагной всполошились, захлопотали около неё, а та скалила длинные клыки и раздражённо огрызалась на женщин. В отблеске лампы её светло-янтарные глаза с золотыми ободками выглядели совсем дикими, звериными. Возня эта невольно разбудила Твердяну и остальных кошек; затопили баню, куда и отвели стонущую и рявкающую Ильгу. Дарёну к роженице не пустили:

– Не надобно. Разволнуешься – ещё, чего худого, сама рожать начнёшь с перепугу. А тебе ещё не срок.

В шубке, надетой на нательную сорочку, и в домашних чунях на босу ногу Дарёна дрожала, подпирая спиной стену бани. Ильга не кричала по-бабьи, а выла и рычала страшным и низким, раскатисто-хриплым голосом, и от этих звуков в низу живота у Дарёны что-то ёкало и холодело, а под шубой по телу рыскали толпы мурашек. Рядом нервничала Брана, скрипя шагами по снегу из стороны в сторону.

– Первое у нас дитё, – грызя ногти, сказала она. – Ох, ну неужто ей там и правда так больно, или она просто меня попугать хочет?

– Это ещё зачем ей? – удивлённо зыркнула на неё Дарёна.

– Ты не знаешь мою супружницу, – хмыкнула сестра Тихомиры. – Сладу с нею нет… Долго грызлись мы, всё спорили, кому из нас рожать. Иля ж у нас и сено косить, и в скирды метать, и мешки с хлебом таскать, и дрова рубить, и рыбу удить, и на ловы [20] ходить – ко всему горазда. А дитё заводить – это, значит, девять месяцев с брюхом маяться надо. «Не хочу!» – и всё тут. И мне тоже не больно-то охота. Годков пять тому назад вроде уболтала её… Ан нет, потом опять упёрлась рогом, строптивица этакая. Вот свела же нас судьбинушка! Была б она белогорская дева или из соседних земель юница, я б её без разговоров… это самое, а с этой усатой-хвостатой рядиться [21] надо. Не шибко охота когтями-то по морде схлопотать.

– И как же тебе удалось её переупрямить? – полюбопытствовала Дарёна.

– Всё-то тебе расскажи-доложи. – Брана подкинула на ладони оторванную пуговицу, зажала в кулаке, задумчиво глядя вдаль. Потом, криво ухмыльнувшись, созналась: – Коли страсть пристигнет, уж и не очень-то уследишь, кто в кого семя излил. Рыбу мы ловили тогда, вымокли обе, озябли до костей, а греться – друг около дружки, как водится. Ну и вот… Пока то да сё – глядь, а у Или в пузике кто-то шевелится. Чуть не убила она меня тогда… – Брана усмехнулась воспоминаниям, поднимая в улыбке один угол рта. – Оттрепала знатно. С месяц дулась ходила, а потом как-то отошла помаленьку. Дитё ж всё-таки, кровинка родная. Чего ж злиться? Радоваться надо.