Но именно об этом своем приключении я не хотел рассказывать учителю. Ведь именно из такого он непременно соорудит что-нибудь смачное, потому как у него немножко нездоровая фантазия, и он любит подобные истории. Это-то мне и не нравится в нем больше всего. Я этого не понимаю.

У меня просто нет сил думать о том, что я пережил. Мой учитель дал исторические объяснения, но я не уверен, что они чего-нибудь стоят. Может, он просто все это придумал, чтобы вышло как бы посмачнее. Может, это был просто кошмарный сон, как он говорит. Или, может, у меня какая-нибудь болезнь, хоть я понятия не имею, откуда или от кого мне ждать помощи. Не от учителя. И не от Солтикоффа. Может, надо было бы на какое-то время уехать домой, но уж и не знаю, что скажут обо всем этом Берит или Барбру. Разве они поймут?

Глупо было, наверное, с моей стороны делать эту вторую попытку. Но я раскаивался, что сбежал от Веры. Конечно, то, что она мне шептала, было довольно странно, ну, а вдруг это все-таки была она? Подумать только! А я просто взял и сбежал! Я чуть со стыда не сгорел. И тогда я допил чай, который Солтикофф оставил в чайнике, и опять ринулся в гардероб.

Вот так я попал в Таммерфорс.

Но о том, что случилось со мной в Финляндии, у меня нет сил рассказывать. Тяжелое было время, я до сих пор чувствую себя разбитым. Кошмар, что люди способны делать друг с другом. Мне пришлось много чего пережить и увидеть, дьявольски много. А когда я вернулся, ничего не переменилось: история продолжает крутиться на мчащейся карусели. И нельзя спрыгнуть, не разбившись насмерть.

И теперь я не знаю, что делать. Поехать домой? Это, похоже, невозможно. И деньги у меня кончаются. Никакого следа Веры. Ничего. Только воспоминание, в которое я не решаюсь верить.

Воистину, не знаю, что делать.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким.

«Я позвонил Гуннару Эммануэлю на следующий после нашего свидания день и спросил, не могу ли я чем-нибудь помочь. Он поблагодарил и отказался, весьма вежливо и формально. Ему уже намного лучше, и он извинился за причиненное беспокойство. Я заговорил о его переживаниях и попытался дать свое толкование, но, похоже, его это не интересовало и говорить об этом он не желал. Нет, спасибо, деньги ему не нужны. Я предложил ему уехать на время домой в Хельсингланд: привычная обстановка наверняка окажет благотворное действие. Он обещал подумать. Потом он дал мне кое-какую дополнительную информацию о своем «путешествии» в Финляндию, но и тут, судя по всему, остерегался чересчур раскрываться. Он, казалось, раскаивался, что и так рассказал мне слишком много, и в ответ на мои попытки расспросить его все больше уходил в себя. Совершенно очевидно, что в моих объяснениях он увидел лишь насмешливую игру воображения.

Мне так и не удалось установить с Гуннаром Эммануэлем по-настоящему непринужденных отношений, а сделать это сейчас казалось еще труднее. Вначале он искал моих советов и пытался пробудить мой интерес, я же проявлял нетерпение и, возможно, некоторую холодность. Сейчас сложилась противоположная ситуация. Это я стремился завоевать его доверие, в частности, по чисто человеческим причинам, а не только в поисках интересного материала. В его переживаниях, похоже, скрывался некий смысл, который мне страшно хотелось раскрыть. Его теперешняя замкнутость была вполне естественной реакцией, тем более что существовало единственное разумное объяснение: передо мной симптомы начинающегося психического заболевания. Но когда я посоветовал ему обратиться к университетскому психиатру, он наотрез отказался.

Это было очень странно. Иногда, в качестве чистой игры воображения, я выдвигал кое-какие «сверхъестественные» объяснения его переживаний, но у него это не вызывало ни малейшего интереса. По-моему, он считал меня легкомысленным. Я давал какой-нибудь исторический комментарий и жадно ждал его суждений. Он же по большей части неприязненно отмалчивался. «Ясное дело, ежели кто хочет лишь шутить да насмешничать, так пожалуйста.» Так звучал его обычный ответ.

Он ни в малейшей степени не был мистиком, этот степенный сын Хельсингланда, но в то же время желал, чтобы к его переживаниям относились всерьез, словно бы речь шла об объективных феноменах. Мои объяснения его обижали. Все это было очень странно.

Хочу ненадолго остановиться на приключениях в коридоре и спальне. Нет сомнений, что Гуннар Эммануэль воспринимал себя в роли принца Альберта{28} во время его ночного супружеского визита к жене, английской королеве Виктории{29}. Не исключено, что его начитанности хватило на подобную идентификацию, но каким образом он сумел представить себе помещение (Балморал?), людей и обстановку — выше моего понимания. Я ведь знаком с этой эпохой чуть лучше, но люди типа, например, лорда Броэм, для меня не больше, чем имя, и почему Гуннар спутал меня с воинственным лорд-канцлером, я уразуметь не в состоянии. Остальных персонажей в этом видении мне определить не удалось, кроме разве что просителя в зеленом фраке, который наводит на мысль о короле Луи Филиппе{30}, эмигрировавшем в Англию после революции 1848 года.

Викторианская любовная ночь, стало быть, имела место после 1848 года, который мы можем считать безусловно terminus post quem [13] . Почему фантазия Гуннара выбрала именно это время разочарований после надежд и грез, связанных с великим революционным годом, мне выяснить не удалось. Разумеется, сам я вижу параллели между той эпохой и нашей, но неужели эти параллели были столь же очевидны для Гуннара Эммануэля?

И кроме того: ясно высказанная цель этого, срежиссированного Солтикоффым, путешествия во времени состояла в поисках Веры. Но действительно ли Веру он встретил? Если это так, почему Вера выбрала роль королевы Виктории? И почему Гуннара Эммануэля мучила уверенность, что женщина, которую он обнимал, вовсе не была его любимой Верой?

Но я замечаю, что рассуждаю так, словно все эти переживания не были галлюцинациями. Предположим в качестве рабочей гипотезы, что путешествия во времени — объективная реальность, просто для того, чтобы посмотреть, куда заведет нас это рассуждение. Итак: если Гуннар Эммануэль выступил в роли принца Альберта, то где в это время находился Его Королевское Высочество? Может, катался в старом «Фольксике» Гуннара и пытался нацарапать экзаменационное сочинение по литературному мастерству? Ничто на это не указывает. Гуннар из Хельсингланда исчез, перевоплотившись в Альберта Саксен-Кобургского. Комната в общежитии оставалась нетронутой, когда Гуннар вернулся. Несмотря на то, что визит в Балморал{31} много времени не занял, Гуннар, судя по всему, отсутствовал два или три дня. По возвращении у него сохранились родной язык и память, на этот раз он не впал в детство. Он тут же совершил еще одно путешествие, но попал в Финляндию времен гражданской войны. В этом случае он отсутствовал один день. Тем не менее чисто субъективно пребывание в Финляндии, кажется, продолжалось почти полгода!