– Ну, дальше что?

– А то, что Галькина мать бумаги жгла. На керосинке.

Наступило молчание – не знали, что сказать. Тайная тоска томила Сашу. Ничего плохого по случилось в его жизни, но захотелось домой – а вдруг пришла телеграмма? Правда, теперь уже все равно. Парад прошел.

– Подглядывать, между прочим, не-хо-ро-шо, – говорит Алеша.

– Подумаешь! Они все равно уехали.

– Еще неизвестно, – говорит Петух. – Может, вернутся.

– Не вернутся, – говорит Чуня. – Знаю точно.

– Вот бродяга, все знает точно! – усмехается Алеша. – Первое лето живет и все знает точно. Может, ты шпион? В щелки подглядываешь и все знаешь?

– Наверное, шпион! – смеется Петух.

Чуня вскакивает на ноги.

– Кто шпион? – Лицо его покраснело. Он стоит, сжав кулаки.

– Да ты.

– Я?

– Ну ты. А дальше? – Мальчик в красных плавках поднимается на ноги. Он немного ниже Чуни, но шире в плечах.

– Дурак ты. – Чуня зло сплевывает и, не желая того, попадает на босую Алешкину ногу.

– За плевок ответишь, – говорит Алеша, поднимая правую ногу, на которую попал плевок, и намереваясь ударить именно этой, опозоренной ногой.

– А ты за шпиона ответишь! – кричит Чуня и убегает. Пробежав шагов двадцать вдоль берега по траве, он останавливается и кричит: – Сами вы шпионы! У вас весь участок шпионский! Эй вы, шпионы, шпионы, шпиончики!

– Ну смотри, Чунявый, мы тебе навтыкаем, – грозит кулаком Алеша.

– На площадку не приходи, – добавляет Петух.

Чуня скоком прыгает в воду и плывет, суматошно махая руками, брызгаясь, торопясь, как видно, в большом страхе. Отплыв немного, поворачивается и кричит:

– Эй вы, пончики-шпиончики! – Трое оставшихся на берегу мечут в него комья сухой глины, мечут в спешке, не целясь, и все мимо. Чуня ныряет, спасаясь от пуль. Наверное, сам себе представляется Чапаем, потому что, выныривая на миг, орет истошно: – Вре-ешь! Нe возьме-ешь!

Мальчики один за другим бросаются за ним в погоню. На середине реки Петух догоняет его, но в глазах Чуни такой испуг и мольба, что у Петуха нe подымается рука делать Чуне «ауп», и он лишь презрительным жестом, ладонью плещет Чуне в лицо и говорит:

– Ладно, живи.

Все четверо почти одновременно доплывают до берега, задыхаясь, отплевываясь и ковыляя по мелким камушкам, выбираются на гладкий песок, и первое, что Саша видит, знакомая рыжая собачонка, прыгающая от нетерпения.

– Они меня топить хотели! И дразнили шпионом!– счастливым криком заливается Чуня.

На песчаном склоне сидят двое: усатый бритоголовый отец Чуни по имени Поликарпыч в черных трусах и толстая мать Чуни в чем-то голубом, белая, необмерная, в круглых складках. Мать Чуни улыбается, отец тоже смеется, лицо у него, как у кота, усатое.

– Это как такое: топить? Разве дозволяет товарищ Сталин топить?

Он хихикает, машет костлявой рукой и пытается встать. Рядом с ними на одеяле еда в тарелках, патефон. Наигрывает «Марфушу». Не с первого раза, но все же отец Чуни поднимается и делает шаг к воде, Петух и Алеша бросаются наутек. А Саша не умеет убегать, стоит как вкопанный. Отец Чуни приближается к нему, по-прежнему улыбаясь плоским кошачьим ртом, весело играя глазами, и вдруг цепкой рукой хватает Сашу за ухо.

– Это почему такое: топить? Разрешение имеете? без разрешения никому ничего нельзя... Ни-ни... Не дозволяю... – бормочет он, закручивая Сашино ухо с такой силой, что боль пронизывает Сашу от головы до пят.

– Беги! Беги! – кричат Петух и Алеша.

Но вырваться из железной руки невозможно. И пожаловаться на ужасную боль нельзя. Поэтому Саша молчит, стискивает зубы, на глазах его выступают слезы. Патефон наигрывает: «Марфуша все хлопочет, Мар-фуша замуж хочет...» Отец Чуни гнет Сашину голову к земле, все ниже, ниже, стараясь вырвать крик о пощаде, но Саша готов умереть, но не закричать. «И будет верная она жена...» Отец Чуни бормочет:

– В Совнаркоме сказано, топи, говорят, щенят, пока слепые... Так что разрешают... Можно... Пожалуйста... Дави.

– Отпусти мальца, – слышит Саша голос женщины. – Он без тебя нахлебается.

Пальцы разжались, и Саша, оглушенный болью, карабкается но песчаному склону наверх. Там на скамейке над обрывом сидят сестра и мама. Они смотрят странно, холодно, не возмущаются Поликарпычем, не выражают сочувствия, не восхищаются его мужеством.

– Мы зовем тебя полчаса, – говорит мама. – Ты не слышал?

– Нет, – говорит Саша.

– Пойдем, быстро позавтракаешь, и поедем в Москву.

– В Москву? – удивляется Саша. – Будем ждать телеграмму?