Першина сказала:

— Правильно. Если уж врать, то так, чтобы было интересно и чтобы сразу можно понять, где вранье, а где правда. А вранье без выдумки — обычное очковтирательство, плохое вранье.

Илья слушал, приглядывался к каждому, оценивал. Больше всего интересовала его Першина — грубоватая, прямая в оценках и, видимо, неудачливая в личной жизни. Не зря же она говорила тогда ласточке: «Закрутилась ты, как я, горемычная».

Одна за другой подходили к костру девушки, а Гали все не было. Илья не вытерпел, пошел искать ее.

Она стояла возле небольшой березки, прислонившись спиной к стволу, и смотрела на геодезистов, работавших неподалеку у ручья. Илья видел, как Кобяков с тетрадкой в руке перемахнул через ручей и быстро пошел к ней. Презирая себя, Илья тоже прибавил шагу.

Они подошли к девушке почти вместе, оба натянутые, хмурые. И доли самоуверенности не было на красивом лице Кобякова.

— На огонек к вам, — сказал Кобяков, обращаясь к Гале. — Если разрешите, конечно.

— Что ж, места хватит, — сказала Галя с неестественной бодростью. И это оживление больше всего огорчило Илью: «К чему она так?»

— У нас, изыскателей, профессия не очень благородная — все одни, все вдали, вот к людям и тянет, — сказал Виталий, извиняясь тем самым за свою настойчивость. И, чувствуя, что его слушают, продолжал: — Здесь еще что, не работа — одна радость. А вот когда в тайге, звери и птицы — единственные собеседники. Ни новой книжки, ни даже песенки по радио. Не очень приятно, особенно без привычки. Говорят, это романтика. Какое! Поработаешь лет двадцать и безнадежно устареешь — жизнь далеко уйдет… Обидно, не правда ли? Где-то все кипит, разгораются страсти, а твой удел — одно и то же, одно и то же. Но и то верно: попадешь после долгой командировки в город — все кажется раем, впечатления впитываешь куда острее. Потому и люблю свое дело. Со школьной скамьи хотел стать изыскателем, не отказываться же теперь.

Галя слушала, мечтательно улыбалась. Видимо, представляла себе и тайгу, где затерялась горстка людей, и Кобякова, вернувшегося после долгой командировки в город. Это была другая жизнь, совсем не схожая с ее жизнью, — красивая, полная лишений, требующая большого мужества. И совсем уже по-другому взглянула она на Кобякова — ласково, ободряюще: пусть он что-нибудь еще расскажет.

А Илья хлестал прутиком по траве и злился. Он-то ничего не мог рассказать интересного. Да и не получилось бы: о себе он не умел говорить. Вспомнил, что осталось в Генкиной памяти из «Похвального слова глупости»: «Если тебя никто не хвалит, ты правильно поступишь, сам восхвалив себя». Разве Кобяков неправильно поступает? Конечно, правильно.

Илья тяжело повернулся и зашагал к костру.

— Зря сердится, — сказал Кобяков Гале. — Нет к этому никакого повода. Давно здесь работаете?

— Второй день, — вздохнула Галя. — Очень уж непривычно как-то. Меня до этого остерегали от всякой работы…

Все уже поднялись и снова рубили и стаскивали кустарник в пылающие костры, а они продолжали разговаривать, не замечая, как быстро идет время. Никогда еще Галя не чувствовала себя так легко, ни с одним парнем.

— Серега!

— Что, Гена?

— Ты зачем купил с получки пару будильников? Нес, я видел. Давно тебя хотел спросить.

— А чтоб звенели громче. По обе стороны кровати ставлю. Как зазвенят, вся комната сразу просыпается. Только никогда не звенят в один голос, точности нет.

— Устаешь?

— Сплю крепко.

— У тебя никого нет, что ли? Почему ты живешь в общежитии?

— Есть, Гена, есть… Жена прогнала. Закладывал много.

— Уж много! — не поверил Генка, ощупывая взглядом тщедушную фигуру рабочего. — Куда в тебя лезло?

— Сам удивлялся.

— Ха, Илья, слушай: сам удивлялся. Так не пил бы!

— Не понимал. Все мы так…

— Что же ты, один и будешь?

— Привезу жену. Заработаю побольше, а там дом поспеет. Выстроим, наверно, к зиме. Как думаешь?

— Вполне можно выстроить, даже раньше, чем к зиме.

— Аня у меня — правильная женщина, — после некоторого молчания сказал Серега. — Убил я человека. С этого и пошло кувырком…

Ребята глянули на Теплякова с состраданием.

— Как убил человека? — почти шепотом спросил Илья.

Серега долго молчал, собираясь с мыслями, а потом медленно стал рассказывать.

После армии он выучился на шофера и работал в пионерском лагере. Однажды под вечер возвращался из далекой командировки. От усталости закрывались глаза, руки дрожали. Неожиданно перед самой машиной старушку увидел. Сигналить было поздно — могла растеряться и броситься на дорогу. Свернуть тоже нельзя — глубокая канава. Решил: проеду, места достаточно. Как и опасался, услышав шум машины, старушка метнулась, и ее задело бортом.