— Вася, — недовольно остановил его Генка.

— А ты не скрывайся. И в глаза и по-за глаза о друзьях говорят одинаково. Он сказал о тебе, что ты длинный, как журавль, и теленок. Журавлиного в тебе ничего не вижу. Это он на свой рост мерял…

— Вася! — опять сказал Генка.

— Не нравится, друг мой? Другим перемывать косточки ты мастер. Объясни-ка, что в нем от теленка?

Генка, насупясь, сказал Илье:

— Ты не слушай. У него дурацкое настроение. Взялся два ковра нарисовать, вот и злится.

— Если тебе не хочется, чтобы я их делал, — откажусь!

— Не мне — тебе не хочется! Не рисуй, раз противно. Проживем и без них, не первый раз без денег. А ты: возьму, возьму. И нечего на других зло срывать.

— Он всегда прав… — Василий жалко улыбнулся. — Ты извини, Илья, если что не так. Он ведь тобой бредит. А про теленка я просто так…

— Мне иногда хочется кого-нибудь стукнуть и обругать и на свое место поставить, а потом сдерживаюсь. Хочется, чтобы так было понятно.

— Ничего, — успокоил его Василий. — Главное, ты знаешь, за что и кому следует. Чутье есть. Все остальное с годами приложится.

Генка усмехнулся, сказал от двери:

— Научишь, пойдет всем носы квасить. Тоже, деятели.

— Генок у нас тупой, как доска, — заметил Василий. — Он все понимает буквально… Ребята, а не сходить ли мне с вами в клуб? Разрешите?

— Будет здорово! — обрадовался Илья.

Несмотря на несколько странный прием, Василий ему понравился. Не зря Першина допытывалась о нем у Генки. Лицо у него было строгое, глаза умные и чуточку с печалью, словно остались в них невзгоды, которые он перенес.

Собрались быстро. Шли тихой улицей, поскрипывали протезы Василия. Вечер был теплый, яркий от уличных огней. Много было гуляющих разодетых людей. Около винного подвальчика Василий остановился.

— Может, зайдем? У меня здесь прочный кредит.

Зашли. За стойкой, наклонив голову на бычьей шее, — пожилой человек, черноволосый, с горбатым носом. Около высокого столика покачивались на нетвердых ногах два собутыльника. У одного яйцевидная голова, остриженная под нолевку, мясистый нос. Взглянув на вошедших мутными глазами, они обнялись и направились к выходу.

— Пожалуйста! — свирепо проговорил стриженый. — А мы пошли-и…

— С богом, — сказал Василий, и к человеку за стойкой: — Доброго здоровья, Дода Иванович!

— Доброго здоровья!

— С хорошей погодой, — сказал Василий.

— С прекрасным настроением.

— Для прекрасного чуток недостает.

— Сейчас, — засуетился Дода Иванович.

Он налил по стакану светлого вина и положил три конфетки рядом.

— Чего до положения риз напились? — спросил Василий, кивая на дверь, которая с хлопом закрылась за собутыльниками.

— Беда у одного, душу изливает.

— Что так?

— Да шел как-то переулком, навстречу парни. Содрали с него белое кашне. Не спорил, было их много. А дня три спустя гулял по набережной, в руках гитара. Вдруг те парни навстречу. Ударил одного гитарой по голове и тут сообразил, что ошибся. Не те парни. К тому же с красными повязками — дружинники. Вот и держали пятнадцать суток. И обрили наголо, и на работу сообщили. Беда.

— Нагорит.

— Не помилуют, конечно… Беляева не видел?

— Нет, — сказал Василий. — Погиб?

— Траур.

— Жаль беднягу.

Ребята переглянулись, подумав всерьез, что умер человек. Стало не так весело.

Илья подошел к стойке, желая расплатиться за всех, но Дода Иванович с презрением отвернулся.

— Молодой человек не знает правил, — насмешливо сказал он. — Кто ведет, тот платит.

На глазах изумленных ребят он достал картонку, испещренную фамилиями, перед которыми стояли крестики. Беляев был обведен траурной чертой, что опять напомнило о смерти.

Продавец спокойно поставил Василию три крестика, убрал картонку и помахал на прощанье рукой.

— Он всем отпускает в долг? — спросил Илья.

— Ну, всем! Кого знает. Художникам, правда, неограниченный кредит. Слабость его. Пей сколько влезет, но долг вовремя отдай, что бы там ни случилось. Для погашения долга у него определенные дни. Андрюха Беляев не отдал и попал в траур: значит, кредита ему больше не видать. Вдвойне принесет, а Дода Иванович скажет: «Тебе были нужны, мне не нужны. Оставь с собой, не надо». И наградит презрением, от которого впору сквозь землю провалиться.