– Ничего нет, а?

Немного рисуясь перед своими людьми, старший из пятерых отстегнул от седла короткое ружье.

– Хорошо. Тогда у меня приказ.

Слаженно и четко пятеро дали залп. Старуха и жена старейшины упали в пыль, и маленькие молнии заплясали над ними.

Безымянная сахри посмотрела на убитых и подняла руку, защищаясь. Может быть, человек в седле хотя бы испугается прежних правил до того, как…

И молнии растаяли.

У всех, кто выглядывал из окон, трясся от испуга, падал в пыль вниз лицом, страшно, сильно болела голова, а глаза горели, как от долгого плача. Поднялся долгий, невыносимый детский вой, и некому было зажать оборвышам рот. Некоторые старики попадали замертво.

Последний из приезжих умер в пустыне через два дня, не в силах понять, куда идет. Птица склевала его тело и осталась жить при родниках.

Сахри завизжала и пнула труп стражника. Деревенские в страхе выглянули из домов.

Она подняла на дороге оброненный сборщиком диск. Диск не ударил ее.

Я могу ловить и делать молнии, сказала она, и дети смогут то же. Все в нашей деревне и стране, только не в столице – принадлежат императору. Но я победила стражу и делала то, что может воплощение богини Ланн, хранящей железо. Значит, я не как вы! Я – Сэи-ланн! Я никому не принадлежу!

Все и раньше говорили ей это: что если она сахри, отверженная, то она никому не принадлежит и никому не нужна. Она обязана лечить людей в деревне, потому что умеет это делать, а деревня обязана ее кормить. Но никто не стал бы говорить с ней, как с настоящими людьми, до этого дня. А теперь она повторяла эти слова и смеялась.

Деревенские и боялись, и роптали, но только один смог кинуть камень, не долетевший до Сэиланн. Толпа боялась молний, ведь у Сэиланн не было ни ружья, ни тот-камня, но она и до того могла двигать железо, делать так, чтобы невыносимо болела голова, а теперь стала опасна. У старосты был шрам, который остался от раскаленного железа. Поэтому и детей у сахри было только двое. Испугается тебя, не пустит к себе – будешь ходить безумный, пойдешь – жена не простит.

Кормить ее и то становилось накладно, но деревне было от этого хорошо. Слабого мага кормят и попрекают куском, сильного – кормят и боятся. Хорошо, когда есть люди ниже нас.

Но боги, свежевылупившиеся, новенькие, как монетка, боги, часто относятся к людям, как пауки к скутам-многоножкам. Если и вправду ее теперь зовут Сэиланн, то она – богиня. Раньше она была личинка богини, как раньше многие до нее.

Сэиланн обрезала волосы – здесь о деревенских женщинах говорили, что у них не волосы, а шерсть, как у мелких зверей – и немедленно испугала этим соседок. Она надела красивую одежду стражников – на стражниках была красивая и почти чистая одежда, и сандалии, хотя никогда в жизни не обувалась. Старейшина вынес ей на вытянутых руках свое сокровище – большой тонкий платок. Затем она кликнула своих мальчиков, поймала ездовую птицу с синими перьями, оставшуюся от стражника, прицепила к ней деревенскую волокушу, собрала пожитки, и птица понеслась по дороге, поднимая пыль.

Хорошо, хорошо, что она ушла, – сказала какая-то старуха, глядя на солнце из-под руки. И все, кто там был согласились с ней; очень хорошо, что она ушла.

Все помнили: даже самая малая личинка богини – это погибель. Настоящая, огненная погибель. Хуже того: это безумие.

Сегодня у посланника намечался свободный день.

С утра его разбудило пение труб. По улице, довольно далеко отсюда, проходила какая-то процессия, несущая флаги. Катились повозки на потешно огромных колесах. Из окна башни были видны пестрые одежды горожан, разноцветные лоскуты, блеск инструментов – надо же, здесь тоже есть медные духовые – и какого-то безумного, косматого старика, который бесновался во главе процессии, выкрикивая неразборчивое.

Таскат потер лицо ладонями, просыпаясь. И кофе нет…

В дворцовом квартале, где стояла отведенная ему башня, все ночи были беспокойны. Он понимал, что здесь, по словам предыдущего посланника, все довольно архаично. Иногда в садах, окружавших башни, раздавались странные и жуткие крики. К неосторожному прохожему тянули зеленые лапы папоротники, его пугали темными сплетениями воздушные корни. Иногда в окна, не закрытые ничем, влетали маленькие зубастые птицы, похожие на птеродактилей давней эпохи. Птиц побольше держали вместо домашних животных, и он мог бы приручить такого… Но монотонная перекличка стражи могла запросто свести с ума.

Очень хорошо. Для сходящих с ума иноземцев в чужом краю существовала специальная служба. Министерство поддерживало практику «связных», помогающую сохранить государственные тайны, не налагая на посланников обет молчания. С давних времен любому посланнику, уезжавшему на дальние земли, полагался штатный психолог.

В сущности, никто не мешал переписываться с семьей и друзьями, что иногда и бывало – но кто стал бы в здравом уме выкладывать семье все, что случилось за день? И кто стал бы рассказывать подробности работы? Так можно запросто потерять и семью, и работу.